Ирина Шевцова – Диалоги с внутренним ребенком. Тренинг работы с детством взрослого человека (страница 21)

– …Шлюха она и есть шлюха… Зачем муж ей нужен был – одна помеха! У нее же мужиков толпа. Она и одевается, как распутная – каждый раз в новом платье! Приезжала в кримпленовом, красном, и вырез на груди. И мазилок разных у нее целая этажерка, и побрякушки всякие. Ребенку лишний раз платья не купит, ходит дочка в обносках. Если бы не я, совсем голая бы осталась. И еще голодом ее морит. Посмотри, какая худющая – кожа да кости. Я вот на лето возьму, откормлю, приодену, на следующий раз опять синюшную привозит. Она же ее на одних макаронах и картошке держит. Слыхано ли – ребенок молоко не пьет! А не пьет потому, что ее никогда им не поили. Она и у меня есть отказывается, желудочек-то совсем птичий стал с такой матерью…

– Она, наверное, на радостях во все тяжкие пустилась – что ты ребенка-то забрала! Таких мамашек надо прав на детей лишать, уж лучше в детском доме расти, чем блуд этот и разврат видеть. Надо же, а сразу и не скажешь, как будто приличной в девках была…

Я сразу поняла, что речь обо мне и моей маме. Сердце стучало гулко и захотелось плакать. Я не хочу жить у бабушки, я к маме хочу! К моей любимой мамочке, скорее, к себе домой! Не нужны мне бабкины платья, и огурцы ее не нужны, и сама она мне не нужна – вонючая, противная бабка! Если они сейчас меня здесь увидят, то, наверное, убьют, чтобы я ничего маме не рассказала. Как убежать: домой я все равно сама не доберусь, у меня нет денег на билет! Надо написать письмо маме, прямо сейчас, и отнести в ящик вечером. Может быть, завтра она его получит и сразу приедет. Бумага нашлась на тумбочке, и карандаш там же.

«Милая моя мамочка! Забери меня срочно от бабушки. Она меня не любит и тебя ненавидит. Она говорила тете Шуре, что ты меня не кормишь и ничего мне не покупаешь. У бабушки все невкусное, я ничего не ем, только смородину и малину. Еще она меня ругала, когда я испачкала новое платье. А оно мне совсем не нравится, я его брать не собираюсь. Я хочу к тебе. Забери меня, пожалуйста, срочно!!!».

Разговор в соседней комнате продолжался, но он уже был о каких-то незнакомых мне людях. Я дописала письмо и стала думать, где у бабушки могут быть конверты. Наверное, в комнате, под телевизором. Когда они уйдут из комнаты, я найду конверт и сразу же отошлю письмо. А пока его надо спрятать. Я засунула сложенный листочек в стопку глаженого белья и немного успокоилась. Решила, что надо притворится спящей, тогда они не догадаются, что я все слышала. Я лежала, свернувшись калачиком, на большой бабушкиной кровати, а в ушах у меня звучали обидный бабушкины слова: «Шлюха, себе все покупает, ребенку есть не дает…». И слезы стояли в горле, и я старалась перебить глупые слова – «Мамочка, забери меня поскорее!». Мне казалось, что мама сейчас же должна услышать их, и может уже сейчас она едет за мной… Проснулась я от того, что бабушка меня сдвигала к стенке. В комнате было темно, бабушка с длинными, распущенными волосами и в белой рубахе, укладывается рядом. От мысли, что мне надо будет спать с ней всю ночь, я вскочила: – Бабушка, я пойду к себе, на кухню!

– Куда ты пойдешь, ночь на дворе…

– Ничего, я быстренько…

И стремительно, чтобы бабушка не опомнилась, во двор, к своей летней кухне, добежать и закрыть дверь на крючок. А там спасительная кровать, и нет рядом пахнущей лекарством и водкой, храпящей бабушки.

Мама приехала только через пять дней. Всю дорогу я жалась к ней, заглядывала в глаза, с удовольствием вдыхала знакомый запах духов. Только в автобусе вспомнила, что письмо так и осталось у бабушки в белье. Она его нашла и написала маме что-то гневное, мама ей ответила – короче, они поссорились. Больше я у бабушки не гостила, и никогда ее не видела. Позже, уже когда я выросла и вышла замуж, и у меня была своя квартира, с балконом и вазочками, мы втроем, с мамой и моим мужем, ездили на могилу к бабушке. Мама сажала цветы в стылую, сентябрьскую землю, а я искала в себе чувства к бабушке. Но их не было, остались только ощущения холодного, зеленого шелка и душный запах лекарств.

Пионерское поручение

Уже прошло много лет, но я до сих пор не могу объяснить чудовищности всего происходящего в тот день, я не могу понять психологии взрослых людей, я не могу простить переживаний, которые впечатались в мой мозг, и никакая психотерапия не в силах их стереть. Мне было всего лишь 10 лет…

Это был пятый класс и ненавистные басни Крылова. Я их запоминала «близко к тексту», как говорила литераторша. Получалось складно, даже лучше чем у Крылова, но в итоге мне ставили очередную «3». Я переживала. Сильно. Даже плакала. Света Воронова – председатель совета дружины, на перемене предупредила: «Усачева, ты сильно снизила показатели по учебе. Если дальше так пойдет, то мы вынуждены будем поставить вопрос о твоем пребывании в совете дружины». Я испугалась: совет дружины – это какая-то сила, способная на многое. Я не знаю на что, но на многое. Я очень дорожила тем, что я член совета, что меня вызывают на совещания, у меня есть свой стул в пионерской комнате, блокнот с изображением двух салютующих пионеров на обложке. Лишиться всего этого – почти как умереть. И все из-за противных басен Крылова! Весь вечер я учила «Волк на псарне», и уже в который раз ошибалась: корявые, непонятные выражения как-то автоматически заменялись на привычные, и я плакала от отчаяния, и ничего с эти не могла поделать. Но досидеть до ужасной литературы мне не удалось – меня вызвали с математики в пионерскую комнату. Там уже сидели Сашка Давыдов из параллельного и Оля Шмакова из шестого. Нина Ивановна – грозная, громкая наша пионервожатая восседала во главе, на своем привычном месте; справа, как это и положено – Света Воронова.

– У нас внеочередное совещание, мы пригласили вас, как знаменную группу. Вы знаете, что три дня назад в нашей школе случилось несчастье – погиб первоклассник Вася Мешков.

Да, мы знали. Подобные новости невозможно скрыть, особенно от детей. Вера Жукова позавчера рассказывала, что видела своими глазами все это: мальчишку сбило на автобусной остановке запасным колесом от проезжавшей мимо машины. Верка утверждала, что машина – «скорая помощь», даже не остановилась, и люди вызывали другую «скорую помощь», но было уже поздно.

– Так вот – продолжала Нина Ивановна – решено сделать торжественное прощание на крыльце и проводы в последний путь. Сценарий такой: гроб с телом ставят на крыльцо школы, в первых рядах от гроба – одноклассники с Ноной Аркадьевной, за ними – все желающие. Я читаю прощальную речь, знаменная группа отдает салют…

– Нина Ивановна, мы не можем отдавать пионерский салют- Вася не был октябренком, – Света Воронова единственная, кто смеет возражать пионервожатой. Наверное, из-за того, что она дочка завуча Антонины Дмитриевны, а ее все боятся еще больше, чем Нину Ивановну.

– Ты права, и поэтому решено принять Мешкова в октябрята посмертно.

Вожатая с грохотом рванула ящик стола, запустила в него руку и достала бренчащую коробочку со значками. Не глядя выудила один и протянула Свете:

– После моей речи ты прикрепляешь октябрятский значок и салютуешь.

Света как-то непривычно робко спросила:

– А к чему крепить-то?

– Как к чему?! К лацкану пиджака, куда обычно… Дальше. Может что-то скажет Нона Аркадьевна, дети говорить не будут – слишком маленькие, не успеют подготовиться. Гроб с телом закрывают и несут на кладбище. Впереди идет знаменная группа. Вот для этого я вас и позвала – будем репетировать проход. Идти далеко, вы идете и задаете темп. Берите знамя и пошли в коридор!

Мы вышли из пионерской, и Нина Ивановна стала нас расставлять:

– Усачева, ты несешь знамя. Вот так, низко, но по земле не волоки. Шмакова и Давыдов – в трех шагах сзади, пионерский салют. И руки не опускайте, даже если очень устанете. Справитесь? Так, встали и пошли…

Вожатая отбежала в другой конец коридора и вдруг запела: «Там, там, та-там, там-та-да-та-да- тадам!». Мы пошли по коридору на Нину Ивановну.

– Вы чего бежите-то? Я же специально вам марш пою! За вами идет оркестр и играет именно в таком ритме. Вы должны подстроиться под ритм. Так, пробуем еще раз!

Я с трудом несла знамя, старалась наклонить его как можно ниже, но тяжелый бархат то дергался вверх, то мел пол.

– Господи, Усачева, ты что, знамя удержать не можешь?

– Нина Ивановна, может Саша понесет? – Света наблюдала за всем из проема пионерской.

– Нет, погиб мальчик, значит, нести знамя должна девочка.

Я не поняла почему, я вообще мало чего понимала в происходящем, но верила, что раз вожатая так говорит, то это правильно.

– Знаете что, давайте поменяем знамя на октябрятский флажок – он легче. Вот если бы хоронили пионера или комсомольца, то тогда это знамя дружины. А раз октябренок, да еще только что принятый, пусть будет флажок. Света, неси флажок!

У меня забрали тяжелое знамя и флажок показался просто пушинкой. Тонкое древко висело над полом именно под тем углом, как требовала вожатая, и мы, пройдя три раза по коридору под «там-там-тадам», вернулись в пионерскую.

– Значит так, вы сейчас идете в спортзал и там продолжаете репетировать. Никуда не уходить, вы в любой момент можете понадобиться!

Пустой спортзал показался неимоверным счастьем – можно делать все, что захочется, и никто на тебя за это не будет орать. Я воткнула флажок в углу за батарею и завалилась на маты. Рядом упала Ольга: