Ирина Шевцова – Диалоги с внутренним ребенком. Тренинг работы с детством взрослого человека (страница 20)

Бабушка. Почему бабушка? Ведь я ее совсем не помню. Несколько раз в летние каникулы мама отвозила меня на недельку к бабушке. Там был ярко-желтый дом, река с плотиной, озеро с улитками, кусты смородины и какие-то дачные девочки, с которыми меня постоянно знакомили. Бабушка меряет мне платье. Я чувствую его шелковый, скользкий холодок. Платье зеленое, все в листьях. Я стою в нем, расставив руки, а бабушка передо мной на корточках, во рту булавки. Это хорошо, что булавки – значит она не будет ничего говорить. У бабушки вставные зубы, я очень боюсь их увидеть так близко. Но булавки перекочёвывают на платье, и бабушка начинает говорить. Я стараюсь не смотреть ей в рот и постоянно туда смотрю. Зубы неестественно крупные, посаженные в розовую десну, управляется ими бабушка с трудом, по этому говорит не четко и брызгает слюной. К тому же я чувствую запах изо рта, сладковато-теплый, удушливый. Меня начинает подташнивать. Мама говорит, что моя частая тошнота, как и мой плохой аппетит, и моя худоба от глистов. Тошнит меня по любому поводу. Обычно я пытаюсь съесть что-то соленое или корку хлеба. Но сейчас я приколота булавками, и стою перед бабушкой, и нет никакой возможности уйти. Наконец пытка примеркой заканчивается, я выбегаю на крыльцо и жадно хватаю ртом воздух. Мне неловко перед бабушкой, я сорвалась, как сумасшедшая, как только она сняла с меня платье. Я почти не дышала, не пускала в свой нос этот жуткий запах. Бабушка что-то спрашивала, а я лишь кивала головой и натянуто улыбалась. Я стою на крыльце, дышу глубоко, и мне стыдно, что меня тошнит от бабушки. Это уже не впервые, особенно ужасно, когда она бросается меня целовать, прижимает мою голову к груди, и я задыхаюсь от запаха лекарств, которыми пропахла вся бабушкина одежда и она сама. Меня тошнит от бабушкиной любви. Не в переносном смысле, а в прямом. Я знала, что так будет – в прошлое лето еле выдержала две недели, но все равно согласилась приехать. Я очень похожа на отца, бабушкиного сына, и единственная внучка, остальные ее внуки – мальчики, которых я никогда не видела, как, впрочем, и отца. Нет, все живы – здоровы, но есть какая-то давняя история, связанная с моими родителями, из-за которой все мои родственники по отцовской линии, за исключением бабушки, обходятся без знакомства со мной. В том числе и отец. С того возраста, когда стала себя осознавать, я знаю, что отца у меня нет. Акула съела. Как, при каких обстоятельствах, я не интересовалась, просто приняла факт его гибели от зубов акулы, чем очень забавляла воспитателей в детском саду. Потом оказалось, что он все же есть, но он плохой, у него другая семья, другие дети – это все говорила мама, и я не на что не рассчитывала. Потребность в отце или уже пропала, или еще не появилась, была мама, бабушка, и много других маминых родственников, мне этого хватало. Бабушка периодически приезжала к нам домой, привозила мне какие-то подарки, ношеные шерстяные платьица, которые покупала у дачников.

– Это Светочкино, Нинель Сергеевны внучки. Она Ирочкина ровесница, но покрупнее, вырастает быстро, сносить не успевает. А родители у нее артисты, все покупают заграничное. К тому же – чистая шерсть. Я за банку варенья взяла, и еще рассады клубничной им дала…

Платья мне не нравились, я до сих пор могу описать, как они выглядели, и до сих пор мое тело хранит память о шерстяном прикосновении материи, после которой все чесалось.

Я люблю одиночество. Убегаю на речку и сижу на мостике, подолгу наблюдая за мелкими рыбешками. Река блестит, ее прозрачность выдает все содержимое, до последнего камушка. Иногда можно увидеть большую, черную рыбу. Она встает носом против течения и стоит долго, сопротивляясь потоку. Деревья отражаются в воде точь-в-точь, получается двойная картинка. Мне не скучно одной, про себя я постоянно веду разговоры – то с рекой, то с деревом, то с черной рыбой. И, кажется, что слышу ответы – в порывах ветра, шелесте листвы, журчании и бульканье. Это вера во что-то, незримо присутствующее рядом, и ощущение, что я часть этого. Теперь я могу сказать точно, что в детстве верила в Бога, но сама об этом не знала.

Я люблю одиночество, но бабушка постоянно находит мне подруг. В соседнем доме живут дачники. У них есть скучная девочка Таня. Она целый день сидит на качелях и не качается. Я не могу сопротивляться бабушке и выдерживаю унизительную процедуру знакомства с Таней. Таня смотрит на меня немигающими, круглыми глазами и молчит.

– Ну, вот и хорошо, вместе веселее, поиграйте здесь, а я пока в магазин схожу, – и бабушка уходит.

Не понимаю, зачем меня надо было вести к этой бессловесной, тупой девчонке, как будто я жаловалась на скуку!

– Можно, я покатаюсь?

Таня молча слезает с качелей. Я начинаю раскачиваться все сильнее, ноги взлетают в небо, платье надувается пузырем. Качели хорошие, очень высокие, с удобным, широким сиденьем. Краем глаза вижу, как Таня развернулась и медленно ушла в дом. Я быстро торможу качели и сбегаю с чужого двора. Ну, вот и познакомились. Больше я никогда не была на Танином дворе.

Но одна подружка у меня все же заводится. Та самая Светочка, платья которой я донашиваю. Самое привлекательное в дружбе, это комнатка с низким, наклонным потолком на втором этаже дома. Эта комната Светочкина, загадочное девчоночье царство с журнальными, яркими картинками на стене, фотографиями артистов, фантиками в конфетной коробке и невероятными историями, рожденными нашим богатым воображением. Истории «взаправду» рассказывались на скрипучей кровати с панцирной сеткой. Обязательным условием было абсолютное доверие к тому, что рассказывается, без тени сомнения, что это было.

– …И еще там был карлик. В цирке часто выступают карлики, они там целыми семьями живут. Так вот, этот карлик влюбился в воздушную гимнастку. А она была самая красивая артистка, в нее сам директор был влюблен. А карлик ей ничего не говорил, про то, что в нее влюблен. Она бы все равно за него замуж не вышла. Он только смотрел и страдал, и еще хранил вещи, которые она трогала. Вот поест она в столовой, а он эту вилку, которой она ела, незаметно заберет и хранит на память. И вот, однажды гимнастка сорвалась и упала с большой высоты. Она умирала в больнице, ей нужна была кровь. Врачи приехали в цирк и попросили у людей сдать кровь. Но никто не соглашался, даже директор испугался сдавать кровь. Один карлик согласился. Его отвезли в больницу и стали перекачивать кровь. Крови надо было много, а карлик ведь маленький. И он отдал ей всю кровь, а сам умер…

У Светочки все истории были про любовь, и в конце кто-то умирал. Ее родители работали в цирке, она говорила, что артистами – мама дрессировщицей, папа – фокусником. Однажды они приехали на дачу, и я впервые усомнилась в правдивости моей подруги: как может эта толстая, рыжая тетенька быть артисткой! Папа тоже не тянул на фокусника – угрюмый, высокий дяденька с очень тихим, невнятным голосом.

А я рассказывала страшилки. В них принимали участие мои знакомые люди и я сама, а ужас всегда оставался чем-то таинственным и развязка истории неясной. Свету это не устраивало, она требовала пояснений:

– И куда ребенок-то пропал?

– Никто не знает, с тех пор его никто не видел. Но каждый раз утром на стене появлялся новый рисунок.

– Это он рисовал?

– Никто не знает.

– А они бы попробовали остаться в его комнате ночью и проследить…

– Пробовали, но ровно в полночь засыпали и просыпались только утром.

– Можно же было поставить кинокамеру и снять все, что происходит в комнате…

Меня раздражала настойчивость Светы – тайна она и есть тайна! Иногда мы даже из-за этого ссорились, и я опять получала свое одиночество и погружалась в мир, куда нельзя больше впускать никого.

На первых порах бабушка порывалась со мной спать, но очень быстро я упросила ее разрешить мне ночевать в летней кухне. Конечно, одной было страшно, особенно после историй, придуманных мною, но все же лучше, чем с бабушкой. Иногда ночью я просыпалась от звуков на улице, совсем близко – под окнами или за дверью. Кто-то шуршал, топал, вздыхал. И в эти мгновенья я клялась себе, что, если останусь жива, то завтра лягу в доме. Но наступало утро, и я забывала о своих обещаниях.

Однажды к бабушке приехала в гости сестра, моя двоюродная бабушка. Она долго трясла меня, прижимала, как бабушка, к себе, влажно целовала и говорила, как я похожа на своего отца. Сестра была помоложе, и зубы у нее были свои, но она так же пахла лекарствами и еще табаком. Я стала называть ее «тетей», чтобы не путаться в бабушках, и она очень обрадовалась. По случаю сестры был накрыт стол в комнате, выставлены банки с огурцами и грибами, сварена картошка, нарезана привезенная из города колбаса. Бабушка с сестрой пьют водку маленькими рюмочками и болтают без умолку. Я наелась всего вкусного, особенно много маринованных огурцов, и незаметно выскользнула в соседнюю комнату. Двери в ней нет, только занавеска на веревочке. Я улеглась на высокую бабушкину кровать и стала листать журналы «Крестьянка». Пропускала статьи про знатных колхозниц и огороды, смотрела картинки с модами и советы по дому. Советовали из молочной бутылки сделать вазу или сплести коврик из старых тряпочек. Я старалась запомнить, чтобы потом украсить свой дом вазочками и ковриками, и даже представляла, какой у меня будет свой дом, вернее, квартира, обязательно с балконом, на котором я буду выращивать цветы. Или клубнику в бочке, как советовали в журнале. Откуда у меня появится эта квартира, я не думала, она прилагалась в придачу к взрослости – вырастишь и появится. Еще у меня в мечтах появлялись дети, девочка и мальчик, обязательно двойняшки, а муж всегда был в командировке. Он звонил по телефону, привозил подарки и тут же исчезал. Образ мужа был намного условнее, чем образ вазочки из молочной бутылки…