Ирина Шевцова – Диалоги с внутренним ребенком. Тренинг работы с детством взрослого человека (страница 17)

Пожалуй, наслаждение властью – это самый социально опасный сценарий не выросшего Ребенка. Иногда поведение лидеров держав не сильно отличается от детских игр, за исключением того могущества, которым они обладают и тех последствий, которые приводят к трагедиям.

Список детский проявлений в жизни взрослого человека можно продолжить. Все описанное становится опасным, если Ребенок не контролируемый, ему на обозначили границы, его поддерживают и связывают с состояниями счастья, свободы, креативности, драйва. Если ваш Ребенок ломает вашу жизнь, займитесь его воспитанием.

– Назовите вещи своими именами. Взрослые радости, как и свобода, счастье и т. д. выглядят по-другому. Они связаны с самореализацией, созиданием, у них есть результат.

– Оцените последствия. Возьмите на себя ответственность за все, что разрушили, что потеряли, за все упущенные шансы.

– Найдите в себе Родителя, который сможет противостоять вашему Ребенку. Разумных аргументов Взрослого Ребенок не слышит, это должны быть именно родительские поступки, слова, указания. Если такой Родитель существует в вашей жизни в виде другого человека, то это лишь усугубляет ситуацию.

– Определите место и время, где может проявляться ваш Ребенок. Без него жизнь, действительно, теряет свою яркость. Организуйте ему условия, скажите, где можно играть, капризничать, быть спонтанным, заниматься чем-то приятным, пусть даже не полезным. И он успокоится. И он станет вашим ресурсом, а не проблемой.

Истории. я предъявляю детству счет

Некоторые из этих историй жили во мне много лет, некоторые появились случайно и стремительно. Что-то, описанное здесь, про меня, а что-то – о моих знакомых, одноклассниках, клиентах, участниках тренингов.

Я хочу вернуть вас в ваше детство – дет 20—30 назад. Именно этот период явился и фоном, и содержанием рассказов. Почти у каждой истории есть прототип, но я свято соблюдаю конфиденциальность и делаю их адресно неузнаваемыми. Эти истории универсальны, и если изменить некоторые детали, можно узнать в них себя.

Я хочу напомнить вам, какие чувства переживает ребенок: радость познания, восторг победы, сострадание к слабому, обиду за несправедливость, гнев за унижение, вину и стыд несовершенства, защищенность и беззащитность. Мы вырастаем и становимся другими – более сдержанными и трезво мыслящими. Но время от времени прорывается вдруг Ребенок и требует своего – он требует, чтобы мы чувствовали!

Может быть, мои истории покажутся вам слишком печальными или даже трагическими. Я не разделяю мнения о том, что детство беззаботно и радостно. Детство разное, и слез в нем не меньше, чем смеха и веселья. Невыплаканные слезы давят грузом и рвутся наружу. И я позволила им быть…

Полезного вам чтения!

Верочкина судьба

Эмма Алексеевна, в отличии от своих коллег, любила классное руководство. Благодаря этой обязанности она получала санкционированный доступ к тому, что обычно скрыто от глаз и определялось как частная жизнь. А Эмма Алексеевна была любопытна. С этой целью она совершала посещения домов своих учеников и потом взахлеб рассказывала мужу и подружкам душещипательные семейные истории, описывала планировку квартиры, чешский сервиз, из которого угощали чаем, увешанные коврами стены или убогость обстановки, сплетенные хозяйкой кашпо, выращенные фиалки, грязную посуду в раковине, запах кошачьего туалета и многое другое. Еще учительницу занимали детские взаимоотношения – кто с кем дружит, кто в кого влюблен, кто кому строит козни. Она пыталась играть в подругу, мудрую наставницу в сердечных делах, заново переживая cвою давно ушедшую юность.

Нынешний восьмой класс был богат переживаниями и историями. Считалось, что он очень тяжелый, учителя сочувствовали Эмме Алексеевне: «Как вы с ними справляетесь? Мальчики – хулиганы отпетые, чего только Буряк стоит! Девочки пытаются краситься и юбки до пупа укоротили. Что из них вырастет!?». Она не спорила, пусть будет так, лишний бонус для получения премии и отгулов – у меня тяжелый класс!

Сегодня первый урок был в 8 «А». Эмма Алексеевна по пути к кабинету пыталась спланировать время так, чтобы успеть дать новый материал, написать самостоятельную и решить классные дела. Требовался номер на праздничный концерт, посвященный 7 ноября, и стенгазета на эту же тему. Им, конечно, не до Ленина и не до революции, но ведь должен же кто-то участвовать в делах дружины!

Решила начать с самого сложного – общественных дел. На удивление все образовалось быстро: Оля Антипова согласилась сыграть на фортепиано Аппассионату – «…любимую сонату Ильича», а за газету взялись Петрушенко и Давыдов – у них симпатия и лишний повод вместе побыть в школе после уроков. Затем новый материал: «Лермонтов – певец Родины и свободы» – только самое главное, все равно все пропускают мимо ушей. Жил мало, написал тоже мало, мы изучаем поэму «Мцыри». Попробовала почитать:

Старик! Я слышал много раз,

Что ты меня от смерти спас-

Зачем?…

– …Волкова, повернись! Что ты там забыла?

– Эмма Алексеевна, а он щипается!

– Саблин, положи руки на парту! Положи, я сказала!

Тогда пустых не тратя слез,

В душе я клятву произнес:

Хотя на миг когда-нибудь

Мою пылающую грудь

Прижать с тоской к груди другой…

Буряк заржал. Его смех подхватили другие.

– Чего вы смеетесь? Что здесь смешного?

Ну все, довольно, пора переходить к самостоятельной работе. Хоть двадцать минут в тишине…

Расслабиться и заполнить журнал не удавалось – как только Эмма опускала глаза и отвлекалась от класса, начиналась возня, перешёптывания, попытки списать с учебника. И учительница оставила журнал, отдалась наблюдению и своим мыслям. Заметила, что Вера Гуревич опять ничего не пишет. И бесполезно задавать вопрос «почему» – ответа все равно не получишь, молчит как рыба. Весной Эмма Алексеевна уговорила завуча перевести неуспевающую по всем предметам девочку в восьмой класс. Рассказывала подробности, мол, мать на инвалидности, родила поздно, отца на горизонте не наблюдается, живут на грани нищеты, и чем быстрее Вера закончит школу, тем быстрее начнет зарабатывать. А уж через год они пристроят её в какое-нибудь ПТУ. Эмма Веру искренне жалела: не повезло ребенку в этой жизни по всем статьям – начиная с национальности и фамилии и заканчивая внешностью. И умом Бог не наградил. Хотя иногда бывают проблески, непонятные, случайные: то контрольную по алгебре лучше всех напишет, то доклад по биологии, диктанты иногда безупречные. Эмма Алексеевна удивлялась, но списывала это на случайность, может – везение, и сомневалась в нормальности умственного развития Веры. Девочка была какая-то заторможенная, безразличная. Никаких внешних реакций – ни на оценки, ни на отношения ребят, ни на события в классе: пришла, отсидела, ушла. Веру посадили с Буряком, мальчишкой невыносимым и даже порой подлым. Но она не жаловалась, как предыдущие девочки, не плакала и не возмущалась. И Буряк оставил попытки ее достать, просто переключился на других.

От безделья Эмма Алексеевна стала рассматривать Веру: неуклюжая, грузная, как взрослая тетка, огромный, выпуклый лоб и плоское, бесцветное лицо. Вместо глаз – серые пятна, со слабым подобием ресниц, вместо губ – тонкая, бледная щель. Стала представлять, как бы можно было её преобразить. Первое – это волосы. Подстричь к черту эти жидкие косички, челку обязательно, чтобы лоб скрыть. Хорошо бы химию легенькую, хоть какое – то подобие пышности на голове. Краситься им, конечно же, рано, но тушь бы исправила положение с ресницами и бровями… Румян чуток – бледна, как смерть! И одежда… А что если ей подарить свой клетчатый костюм? Все равно года три в шкафу висит. Уж всяко лучше, чем это допотопный сарафан! Эмма мысленно вдела Веру в юбку, ощутила натяжение на её бедрах, дернула, поправила, с знакомым звуком потянула молнию, затормозила на подступах к талии – не дотянула сантиметр, не сошлась юбка! Не беда: сверху закрываем жилеткой. Привычно поправила отложной воротник, стала застегивать прохладные, с перламутром, пуговицы. На груди пуговка обвисла, не хватило натяжения ткани – несмотря на взрослые размеры, девочка плосковата. И тут же прихватила складочку подмышками: зашить и все сядет замечательно. Посмотрела на то, что получилось и осталась очень довольна. Представила себе невероятное: переодетая Вера улыбается и благодарит свою учительницу. От умиления у Эммы даже слезы подступили. Очнулась от фантазий, когда прозвенел звонок. Из класса она ушла с твердым намерением вечером заняться костюмом и завтра принести его Вере.

Дома Вера сразу же села за письмо. Темнеет сейчас рано, надо успеть отнести, а уж потом за уроки:

«Здравствуй, моя дорогая Джуличка! Если бы ты знала, как я по тебе скучаю! День прошел у меня как обычно. Мама опять болеет, с кровати не встает, а я стараюсь ее не жалеть, иначе она окончательно раскиснет. Обед ей сварила утром, перед школой, но в комнату не отнесла, хотела, чтобы она дошла до кухни. Вернулась – обед не тронут. Пришлось настоять, чтобы она встала. Она на меня сердится, говорит, что я жестокая, а это не так, просто я ее очень люблю и хочу, чтобы она боролась за свою жизнь и здоровье. В школе проходили Лермонтова. Эмма Алексеевна говорила какую – то чушь. К примеру сказала, что «мцыри» – это имя! А еще, что Лермонтов написал очень мало. А ведь он за десять лет успел сделать столько, сколько другой не успел за всю жизнь. И был признан только после смерти: за всё время творчества ни одной положительной рецензии! Потом писали самостоятельную по прозе Пушкина. Буряк сломал свою ручку, паста вытекла, он вытер пальцы об мой сарафан и отобрал мою ручку. Я расстроилась из-за сарафана, эти пятна не отстираются, а другой одежды в школу у меня нет. Тетя Зоя с маминой бывшей работы обещала мне сшить на Новый год юбку шерстяную и блузку в голубой горошек. Даже отрезы показывала. Но до Нового года еще далеко, буду отстирывать свой сарафан. Эмма Алексеевна заметила, что я не пишу, но ничего не сказала. Она считает меня дурой, но относится сочувственно. Мне кажется, что она хочет мне подарить что-то из одежды. Тогда надо будет решать, как отказаться и ее не обидеть. Уж лучше бы она Буряка отсадила от меня, и я бы опять осталась одна. У Светы Прохоровой был день рождения. Она всем раздавала конфеты, по две штуки. Одна шоколадная «Радий», с белой начинкой, а вторая карамелька, но тоже в шоколаде. Я съела карамель, а вторую конфету принесла маме. Отдам вечером, сейчас она на меня дуется. На ужин буду варить овсяную кашу на молоке. Я помню, как ты любила овсянку, а еще хлебные сухарики. Я по-прежнему делаю их в духовке, когда есть масло – брызгаю сверху, получается очень вкусно.