Ирина Шевцова – Диалоги с внутренним ребенком. Тренинг работы с детством взрослого человека (страница 12)

Летом в деревне у нас всегда была какая-нибудь живность. Бабушка держала птиц и бычка, были собаки и кошки. Мы с сестрой любили играть в «больницу» – таскали несчастных животных и лечили всеми возможными способами. Но ума хватало не причинять им боль, и вообще все делалось от любви. Однажды, в самом начале лета, бабушка отдала нам утенка: крыса отгрызла ему лапки, и он с трудом передвигался на культях. Мы опекали его, как могли, он стал ручным и домашним. Для него был выстроен домик, мы таскали со стола кусочки еды, чтобы накормить нашего питомца. К концу лета утенок превратился в большую, взрослую утку. Он совсем не обращал внимания на своих сородичей и всюду ковылял за нами: вперевалку, помогая себе крыльями… А потом был эпизод в поезде. Как сейчас помню: мы лежали с сестрой на верхней полке и смотрели в окно. А мама говорит: слезайте обедать, здесь для вас сюрприз. До сих пор перед глазами у меня зажаренная тушка, с культями вместо лапок… Я рыдала, сестра закрылась в туалете и не выходила, пока проводник не открыл своим ключом дверь. Мама нас наказала, ругалась страшно и говорила, что мы – истерички ненормальные.

Морские свинки, утонувшие в пруду, где их учили плавать, черепахи, потерянные на улице и погибшие от холода, новорожденные котята и щенки, погибшие голодной смертью, затисканные хомячки и вытащенные из гнезда птенцы – наши «братья меньшие», которые своей гибелью научили нас в детстве быть ответственными и не причинять боль слабому. Пусть даже невольно. Помню, как в одной книге я вычитала о том, что не каждый, кто убил в детстве кошку, становится убийцей. Но каждый убийца в детстве убил кошку. Сталкиваясь с ситуациями детской намеренной жестокости по отношению к слабому, я теряюсь. Умом понимаю, что ребенок мстит миру за причиненную ему боль. Но, как специалист, работать с этим не могу – не хватает душевных сил и принятия. Оставлю этих детей и эти случаи моим коллегам – тем, кто сумеет отнестись к случившемуся рационально, и эмоции не помешают ему в работе.

Работа с детской потерей – это поиск смысла в происшедшем.

– Зачем судьба послала мне это испытание?

– Почему именно со мной это произошло?

– Чему научил меня это случай?

Трудные, но необходимые вопросы, требующие уже взрослого, зрелого взгляда на ситуацию потери. Без этих выводов взрослый человек рискует впасть в мученичество, оправдывать свои нынешние несчастья трагедиями своего детства, отказываться от ответственности за свою нынешнюю жизнь. Один мой клиент объяснял своё одиночество тем, что в детстве их с братом бросила мать – уехала на заработки, а потом вышла замуж и осталась в другой стране. Мальчишки жили со своим дедом, очень тосковали, скучали и ждали, что мать их заберет к себе. Этого так и не произошло. Когда дед умер, братьев взяла к себе тетка, но не выдержала беспокойства и определила их через полгода в интернат. Мать появилась, когда они были уже совсем взрослые и самостоятельные. «Приехала, как снег на голову, поплакала, повинилась, оставила денег и опять уехала. Теперь иногда звонит, письма пишет. Но сейчас мне она уже не нужна» – с горечью рассказывал взрослый мужчина. Мне понятна его боль и обида, но нельзя позволять своему прошлому влиять на настоящее. Своей личной неустроенностью он мстит матери, и, кажется, безрезультатно: если женщина не смогла почувствовать переживания своих маленьких детей, вряд ли она сумеет это сделать сейчас. Повод для недоверия женщинам у него есть – мать, а потом её сестра предали, бросили, не дали любви. Но если он будет продолжать смотреть на мир глазами обиженного ребенка, накажет только себя.

Трагедии и потери нередко становятся козырной картой и поводом для манипуляций. Ребенок очень быстро обучается получать выгоду от своих несчастий. Вначале это происходит случайно, когда взрослые стремятся сгладить боль, отвлечь, доставить удовольствие. Но делают это не тем способом. Учителя начинают завышать оценки ребенку, потерявшему родителя; место погибшего котенка занимает породистый щенок; болезнь неожиданно приносит много внимания и любви и подарков: ребенок понимает, что быть печальным и несчастным – это выгодно!

«Комплекс выученной беспомощности» – так называется стратегия выживания при помощи демонстрации своей слабости и несостоятельности. Большинство взрослых людей, которые страдают этим, имели опыт детской трагедии.

«Я стала инвалидом по вине отца. Самой аварии я не помню, знаю лишь, что он в пьяном виде взял меня в кабину трактора. От столкновения с деревом, я выпала из машины. В нашей сельской больнице смогли только жгуты наложить, до центра довезли – хирурга нет… Короче, когда началась операция, ногу спасти уже нельзя было. Три года я училась дома – ко мне приходили учителя. А как они меня могут научить? Самое элементарное дали и плюнули. Потом нашей семье, как семье с ребенком-инвалидом, дали квартиру в районном центре. Маленькая, тесная, без ремонта – беда, а не жилье! Мать отца к этому времени бросила, денег стало совсем мало. Нам взялось помогать какое-то благотворительное общество, мне протез хороший купили, чтобы я в техникум поступила. А куда я могу поступить-то после сельской школы! Говорят, что можно учиться дистанционно, через компьютер. Вот надеюсь, что кто-то поможет мне с компьютером – нам с матерью его никогда не купить, да еще же надо, чтобы научили, как с ним управляться…»

Очень тонкая грань отделяет сочувствие от жалости, необходимую помощь от желания решать чужие проблемы, временные трудности и кризисы от иждивенчества. Я доверяю философии посильности испытаний, выпавших на долю каждого. Со временем обиды на судьбу, родителей, социум сменяются благодарностью пройденных уроков – в этом суть взросления. Оплакать и отпустить. Не упиваться своими несчастьями. Испытывать сострадание и оказывать помощь слабому, обращаясь к его собственной силе – вот основная задача людей помогающих специальностей, моих коллег, и каждого, кто сталкивается с трагедиями и потерями.

Сексуальность

Как известно, мы выросли в стране, в которой секса не было. Тема полового воспитания и в семьях, и в общественных учреждениях, сводилась к поло-ролевым играм и особенностям характера и поведения. Девочки должны ходить в платьицах, играть в куклы, помогать маме и быть скромными. А мальчикам разрешалась вольность в виде военных игр, более терпимое отношение к испачканной одежде, поощрялись смелость, активность и желание вырасти «настоящим солдатом». Про физические половые различия и особенности взаимоотношения между полами – ни слова! Разве что, «мальчики должны уступать место девочкам».

И дети брали свое через самообразование. Вспоминаю удивление и испуг родителей, когда на тренинге я им объяснила, что очень многие детские игры имеют сексуальный контекст: «Больница», «Куча-мала», «Семья», «Путаница» – везде, где есть телесный контакт и демонстрация «запрещенных» частей тела. За несколько лет ситуация кардинально поменялась – информация хлынула потоком, появились детские книги, объясняющие популярно тему деторождения и взаимоотношения полов, куклы с явными половыми признаками, детские психологи начали просвещать педагогов. Но мы остались достойными представителями страны без секса, детьми своей эпохи, и продолжаем решать проблемы своей собственной сексуальности.

Я понимаю, что моя дочка уже доросла до такого возраста, что ей надо объяснить некоторые вещи. Я даже специальную энциклопедию купила – с картинками и пояснениями. Но, представляете, я в неё заглянула, и поняла, что мне стыдно будет об это говорить. Мама мне вообще ничего не рассказывала. Со всеми своими вопросами я шла к подружке – к маме с этим было идти немыслимо. За многие годы я, конечно, продвинулась в этом вопросе, но вот с дочкой об этом говорить не могу.

До сих пор женщина не находит слов для обозначения «этого». И не удивительно: тема секса была такой запретной и постыдной, что словарный запас сводился к медицинским терминам или брани. В некоторых семьях были еще бытовые обозначения, символизирующие половые органы. Помню, как будучи беременной, я пришла делать УЗИ. Женщина-врач, деловито глядя на монитор, произнесла: «Вижу перчик, будет мальчик». Я тогда не сразу поняла связь понятий, но мальчику обрадовалась. Нет слов – нет и понятий. А вот тело, со всеми его проявлениями, возрастными изменениями, оно, конечно, есть.

Замечать свою телесность ребенок начинает очень рано. Еще до момента осознания, в младенческом возрасте, малыш испытывает огромное удовольствие от любых прикосновений. Это неприкрытая сексуальность, не обремененная нравственными запретами, осуждениями и условностями. Доказанный факт, что младенцы могут испытывать оргазм, и потребность в телесной ласке у них такая же, как и другие потребности – в питании, уходе, общении. А теперь вспомним, как обходились с младенцами много лет назад? Да, их пеленали «как солдатика», плотно прижимая к туловищу ножки и ручки, лишая радости движения и сводя прикосновения лишь к процедуре смены пеленок. Так росли мы, запеленутые, отданные в ясли или на попечение строгих нянек. Мало кому повезло – тисканье и поцелуи малыша рассматривались социумом чуть ли не как извращения.