Ирина Шевцова – Диалоги с внутренним ребенком. Тренинг работы с детством взрослого человека (страница 11)

Самый действенный способ справиться со страхом заложен в психике здорового ребенка: идти на страх. Если бы этого не происходило, мы бы не могли развиваться. Впервые столкнувшись с пугающей ситуацией, ребенок переживает, но со временем интерес побеждает страх. Так мы учимся всему новому: боимся, но продолжаем двигаться вперед. Другими словами, надо зайти в «темную комнату» и понять, что она безопасна. Детские страхи лечатся «детскими» способами:

– Постепенным приближением к опасному;

– Подбадриванием и поощрением за бесстрашие;

– Убеждением;

– Обращением за поддержкой и помощью к «более сильному»;

– Представлением «самого страшного» и развитием умения противостоять ему.

Страх исчезает там, где появляется смех или злость. Первое говорит о взятии контроля над ситуацией, снижение интенсивности страха, а второе – о собственной силе.

Трагедии и потери

Детская реакция на горе парадоксальна и непредсказуема. Иногда дети безутешно горюют и даже заболевают депрессией от, как кажется взрослым, незначительного повода. А когда случается настоящая трагедия, ребенок может выглядеть уравновешенным и даже равнодушным. Так работают механизмы психологической защиты, и желание взрослых взломать их, заставить ребенка горевать, приводит к сильнейшим психологическим травмам. Я часто встречала на своих консультациях и на тренингах людей, потерявших в детстве родных. И, по их воспоминаниям, страдали они больше оттого, что родственники давали им понять, что они делают что-то не так.

Мама умерла, когда мне было семь лет. До этого она долго болела, почти полгода лежала в больнице. Я привыкла к тому, что мамы рядом нет. Когда она умерла, очень сильно плакала старшая сестра и тетя. Меня это напугало. Я ходила и успокаивала их. Помню, как чувствовала себя взрослой и ответственной. А потом, в день похорон, все старались обнять меня, взять на руки, погладить по голове. Почему-то это было неприятно и хотелось, чтобы все поскорее ушли. Сейчас я понимаю, что смерть мамы отразилась на моей психике, но большого переживания горя я не помню.

Взрослым сложно примириться с потерей и представить себе жизнь без ушедшего человека. Ребенок же живет настоящим, он не строит планов на будущее. Ему важно, чтобы хорошо было именно сейчас. Поэтому малыш легко отвлекается и увлекается, и, как кажется взрослым, быстро забывает об утрате. Кроме того, если говорить о восприятии смерти, в детском сознании не укладывается её непоправимость. А вот то, от чего действительно страдают дети, так это от неопределенности. По настоящему трагические ситуации связаны с обманом и желанием взрослых скрыть трагедию. Однажды мне довелось консультировать бабушку пятилетнего мальчика, у которого год назад в автокатастрофе погибли родители. Старики решили пощадить ребенка – сказали, что папа и мама уехали. Уже целый год ребенок мучается, постоянно спрашивает про родителей, пишет им письма, просит позвонить родителям. Ложь усугубляется тем, что бабушка боится, что кто-то из окружающих проговорится. Мальчик изолирован от привычной жизни – его забрали из детского сада, не водят гулять в ближний двор, в дом не приглашаются гости. Люди, потерявшие дочь и зятя, должны делать вид, что все хорошо и наигранно рассказывать об обстоятельствах, которые не дают родителям вернуться. Мальчик стал плаксивым, безучастным, истерики и протест сменились вялостью и апатией. «Они меня не любят, я их не слушался, я плохой» – даже если ребенок это не произносит, он об этом думает. Ох, как сложно исправлять эту ситуацию, какой катастрофой оборачиваются благие намерения! Ложь встает между близкими людьми, ребенок чувствует её, и переживает сложнее и страшнее, чем переживал бы факт трагедии.

Мой очередной клиент – девятилетний мальчик. Замкнутый, внутренне наряженный, проблемы в школе и нежелание идти на контакт с матерью. Передо мной его рисунки: черно-красное месиво, растерзанные человеческие фигуры, лужи и брызги крови. Когда мальчику было семь лет, его отца убили. Была какая-то темная, криминальная история, ребенка в неё, конечно же, не посвящали – просто отстранили. Сообщили факт – папу убили, и отправили на время похорон к родственникам, а потом отвезли на море. Мать лечилась тем, что постаралась убрать из своей жизни все то, что напоминало о муже. И с этого самого момента началось отчуждение – мать и сын не дали горю проявиться, сделали вид, что все закончилось и забылось. Вернее, так хотелось матери мальчика. Он же истолковал ситуацию по- своему и стал готовиться к мести. Мстил убийцам отца пока только на бумаге и в фантазиях.

– Что же мне теперь делать, два года же уже прошло. Как теперь ворошить прошлое? – сокрушалась женщина.

– Съездите вместе на кладбище.

– А хуже не будет? Ему и так покойники снятся, по ночам вскакивает.

– Потому и снятся, что вы закрыли эту тему. Нужно поговорить о смерти отца. Рассказать мальчику какие-то факты – неизвестность в его воображении ужасней, чем реальность.

– Я боюсь расплакаться перед ним.

– Что в этом страшного? Ты боишься показать, что тебе больно, что ты оплакиваешь родного человека? Это же естественно – плакать, когда больно.

Беседа состоялась: они рассматривали семейный альбом, спрятанный два года назад, и вместе плакали над фотографиями отца. Вместе со слезами начали проявляться нежность, забота, стремление поддержать друг друга. Горе – это не только боль, это еще и возможность почувствовать и проявить любовь.

Парадоксальность детских переживаний связана с появление злости по отношению к тем, кто их оставил. Помню, как поразил меня однажды эпизод в одном старом американском фильме. Речь шла о маленькой девочке, которая потеряла мать. А отец старался всячески уберечь ребенка от горя – развлекал, дарил подарки, отвлекал всеми способами. И вот, в дом приходит новая няня. Она не боится говорить с ребенком о смерти матери и вдруг заявляет: «Твоя мама посмела тебя бросить! Ты злишься на маму?». И дальше следует потрясающая сцена битья надувных игрушек – ребенок колотит их неистово. «Ты не имела право со мной так поступать!» – подзадоривает её няня…

Если верить тому, что душа умершего человека не может попасть на небеса, если кто-то её не отпускает, то чувство злости – это та самая веревка. Няня позволила ребенку выразить свой гнев – то, что так нужно было малышке, что было основной причиной переживания. После этого любви не становится меньше. Напротив, только отпустив злость, можно почувствовать истинную любовь.

Не каждая смерть родственника – трагедия для ребенка. Умерший человек был не близок, или даже не знаком. Тогда откуда берется это стремление взрослых впадать в крайности: скрывать факт или, напротив, сделать участником ритуала, не считаясь с чувствами и восприятием?!

Было мне тогда года четыре. Мама утром сказала: «Умер дедушка, едем на похороны». Мы ехали очень долго на машине, меня укачивало и даже стошнило. Приехали прямо на кладбище. Людей много, все плачут. Бабушка кричит, мама рыдает. Я так напугалась, не понимала, что происходит, но чувствовала, что что-то страшное. Потом меня к гробу подвели. Я деда живым-то и не помню, видела несколько раз. А тут мама говорит: «Поцелуй дедушку» и прямо толкает меня. Я помню, как наклонилась, а потом ужас… Что-то сильно стукнуло по спине, и я уткнулась лицом в холодное. Оказалось, крест упал – он рядом был в землю воткнут. Он упал мне прямо на спину, и я оказалась прижатой к деду. Не знаю, может что-то было и по-другому, но я запомнила этот ужас именно так. Потом меня ночные кошмары мучили, и писалась я вплоть до школы.

Однажды у меня на тренинге присутствовал мужчина, у которого в детстве умер брат. Мы делали упражнение «Линия жизни» – участникам предлагалось нарисовать схему своей жизни, отобразив самые важные, поворотные события. Тогда впервые я поняла, что смерть может стать позитивным событием – линия жизни резко взмывала вверх. Автор пояснил, что его брат был неизлечимо болен. Родители решились на рождение второго ребенка только потому, что знали о болезни старшего. Ему отдавались все силы, родительская любовь, внимание. И только после ухода брата из жизни, мальчик понял, что нужен родителям: «Отец стал заниматься со мной, мы начали ходить в спортивный зал. Мама много плакала, и каждый раз пыталась обнять и приласкать меня. Я считаю, что родители у меня появились в семь лет – до этого провал в воспоминаниях. Помню лишь, как завидовал брату, когда мама ездила к нему в больницу, а я оставался дома один».

Трагедия – это не только смерть близкого. Это, скорее, мерило переживаний, боль, которая обострена до предела, и ребенок подключает все свои ресурсы, чтобы с нею справиться. Пластичность психики позволяет это сделать быстрее, чем во взрослом возрасте. Мне доводилось работать с людьми, в детстве которых были очень серьезные потрясения. И я не переставала удивляться тому, как они сумели компенсироваться, не заболели и не впали в депрессию.

Незначительные, с точки зрения взрослых, события в жизни ребенка, которые влекут сильнейшие потрясения: расставания и потеря любви, утрата любимой игрушки или животного, обман, предательство… В детстве я играла на пианино пьесу Чайковского «Болезнь куклы». Педагог требовала, чтобы я играла поживее, а мне хотелось убавить темп – в моем воображении рисовалась трагическая картина, и даже слезы наворачивались на глаза. Пьесу «Похороны куклы» она мне не дала – испугалась моей реакции. Обычная игрушка может стать для ребенка гораздо большим, чем просто развлечение. Дети очеловечивают предметы и горько переживают их потерю. Пожалуй, в воспоминаниях каждого человека есть эпизод, связанный с этим. Но первое место по трагичности занимают случаи с животными. Я заметила это, когда исследовала со своими клиентами проблему вины. В силу своей неопытности дети невольно становятся источником страданий и даже гибели животных. Или же берут на себя вину просто потому, что не смогли защитить и помочь.