Ирина Щербакова – Девять дней (страница 3)

***

Очередное будничное утро. Карина собирается в школу. Ангелина, уже серая от усталости, молча подаёт ей завтрак. Пётр давно ушёл. Мрак сидит на подоконнике в гостиной, уткнувшись носом в стекло. Он не провожает Карину до двери. Его пост – здесь. Его миссия – отслеживать цикл. Он смотрит, как она выходит из подъезда, как её маленькая фигурка в тёмном пальто тонет в потоке других детей. Его взгляд не выражает ничего. Он просто фиксирует: ушла.

Весь день подоконник остаётся тёплым от его тела. Он не спит. Он дежурит. Он знает расписание. За час до её возвращения он перестаёт смотреть на улицу, поворачивается и усаживается лицом к входной двери. Его уши – два чутких радара – поворачиваются, улавливая звуки в подъезде: лифт, шаги, скрип двери у соседей. И когда по лестнице раздаются её шаги – не такие тяжёлые, как у отца, не такие шаркающие, как у матери, – всё его тело напрягается в готовности. Дверь открывается. Он не бежит встречать. Он просто медленно, с царственной грацией, слезает с подоконника и идёт к порогу, встречая её первым, своим зелёным, всё понимающим взглядом. В этом взгляде – не радость. Это отчёт о продежуренной смене: «Всё спокойно. Он не приходил. Она лежит. Ты – дома. Ты – в безопасности. Пока».

***

Когда у Ангелины начались мигрени, которые были не просто болями, а бегством от реальности, Мрак изобрёл свой протокол. Он не лез к ней на руки. Он ложился в ногах у дивана, где она лежала с мокрым полотенцем на глазах. Но не просто ложился. Он устраивался так, чтобы его хвост касался её ступни. Нежно, почти неощутимо. Будто замыкая контур. Карина заметила: когда кот делал так, мамино дыхание из прерывистого, всхлипывающего становилось глубже, ровнее. Казалось, он стягивал на себя часть её боли, как громоотвод – разряд паники.

А однажды, когда Ангелину после особенно жёсткой сцены с Петром начало трясти мелкой, неконтролируемой дрожью, Мрак сделал нечто иное. Он запрыгнул ей на грудь – нежно, несмотря на свой вес, – улёгся, свернувшись калачиком прямо под её подбородком, и начал мурлыкать. Но это было не обычное мурлыканье. Оно было вибрационным, низкочастотным, таким густым, что его можно было почувствовать костями. Карина, стоявшая в дверях, видела, как под этим звуком-массажем мамины плечи постепенно расслаблялись, а пальцы, вцепившиеся в одеяло, разжимались. Он не лечил. Он перезапускал её нервную систему, насильно погружая в покой своим древним, животным заклинанием. После таких сеансов Ангелина засыпала на несколько часов первым по-настоящему глубоким сном. Мрак же лежал с ней всё это время, не шелохнувшись, его глаза прищурены, но не закрыты – он дежурил и во сне.

***

Пётр платил ему особой, изощрённой ненавистью. Он не просто игнорировал кота. Он вёл с ним тихую войну, полностью игнорировал его присутствие в квартире.

Однажды, когда Ангелины и Карины не было дома, запер Мрака на балконе на морозе. Утром нашёл кота спящим на сугробе, как на перине, а под ним снег не растаял, а покрылся инеем причудливых узоров – как будто кот выделял не тепло, а холодную защитную ауру.

После этого Пётр стал смотреть на Мрака не со злобой, а с тем же клиническим интересом, с каким позже наблюдал за умирающей женой. Кот был аномалией. Необъяснимым фактором в его расчётах, а Пётр ненавидел необъяснимое.

Глава 3. ДЕРЕВНЯ БЕЗ ИМЕНИ

Диагноз прозвучал как приговор, вынесенный безличным, металлическим голосом: «Образование в молочной железе. Требуется срочная биопсия, затем – план лечения». Мир после этих слов не рухнул. Он сморщился, стал плоским и тесным, как больничный коридор.

Ангелина слушала онколога, кивая с каменным лицом. Карина, сжав её холодную руку, видела, как в глазах матери мелькает не страх, а облегчение. Странное, недостойное облегчение. Как будто теперь у её тихой агонии было официальное название и виноват в ней не муж, а коварный, безликий «рак».

Петр же отреагировал иначе. Он не закричал, не заплакал. Он улыбнулся. Тонко, одними губами. Как человек, наконец-то получивший подтверждение своей правоты.

– Врачи, – сказал он в машине по дороге домой, и это слово звучало как ругательство. – Они режут, травят, калечат. И всё за деньги. Они тебя убьют, Ангел. Они не лечат, они заканчивают.

Его слова были тихими, убедительными, как капли яда. Он не спорил – он переписывал реальность. Он говорил о «целительной силе земли», о «старых знаниях», о бабке в глухой деревне под городом, которая «поднимала со смертного одра» тех, от кого отказывались светила медицины. Он нашёл в интернете потрёпанный форум, зачитывал вслух восторженные отзывы. Каждый вечер он садился рядом с женой, брал её руку и говорил. Говорил без остановки. О том, как химия отравляет душу, как скальпель уродует энергетическое поле, что больница – это преддверие морга.

Ангелина слушала. И с каждым днём её решимость таяла, как воск от пламени. Она перестала звонить своей матери, бабушке Анне, которая, узнав, кричала в трубку: «Лина, родная, слушай врачей! Я приеду, я помогу!». Ангелина лишь мотала головой: «Мама, ты не понимаешь… Пётр всё изучил… Он заботится».

Карина пыталась бороться.– Мам, послушай бабушку! Послушай меня! Нужна операция!– Ты ещё маленькая, дочка, – гладила её мать по голове. – Папа лучше знает. Он сильный. Он нас защитит.

Фраза «он нас защитит» повисла в воздухе горькой насмешкой. Защитит от чего? От спасения?

Петр обратил свой гипнотический взор на Карину.

– Ты хочешь, чтобы маму резали, как тушу? Чтобы её тошнило, чтобы волосы выпали? Ты этого хочешь? – спрашивал он, и в его глазах была неподдельная боль, такая искренняя, что в ней можно было утонуть. Он играл в любящего мужа, и играл гениально. Он становился им на эти мгновения, и от этого было в тысячу раз страшнее.

А потом наступали ночи. Карина просыпалась от чувства, что на неё смотрят. Она открывала глаза и видела в дверном проёме силуэт отца.

Он не двигался, просто стоял и смотрел в темноту её комнаты. Не на неё, а сквозь неё, будто изучал что-то невидимое, что вилось вокруг неё в воздухе. Иногда его губы шевелились, беззвучно что-то шепча. Однажды ей показалось, что в глубине его зрачков на секунду вспыхнул тусклый, красноватый отсвет, как тлеющий уголёк. Она вжималась в подушку, закрывала глаза и притворялась спящей, пока ледяной пот не стекал по вискам.

По утрам он был опять просто отцом – уставшим, озабоченным мужем больной женщины.

***

Решение было принято. Ангелина, бледная, но удивительно спокойная, упаковала небольшую сумку. «На недельку, не больше, – сказал Петр. – Бабка Матрёна посмотрит, поправит энергетику, и всё как рукой снимет. Без боли, без страха». Он увёз её ранним утром, пока Карина спала. Оставил записку: «Присматривай за домом. Скоро вернёмся».

Квартира после отъезда Ангелины затихла окончательно. Тишина в ней была не мирной, а вымершей, как в музее после закрытия. Карина бродила по комнатам, и её руки сами тянулись трогать вещи матери, будто пытаясь через прикосновение вызвать хоть тень её присутствия, запаха, тепла.

В спальне родителей стоял старый комод из ореха, тяжёлый, неуклюжий, перевезённый ещё с юга. Верхний ящик всегда заедал. В тот день Карина, в попытке отыскать мамины шерстяные носки (в квартире пробирал странный, не зимний холод), дернула его с отчаяньем. Ящик с скрежетом выдвинулся, и что-то лёгкое и тёмное выпало из щели между фасадом и боковиной, упав за комод.

Она встала на колени, протянула руку в пыльную мглу. Пальцы наткнулись не на клубок пыли, а на гладкую, кожаную поверхность. Небольшую, потёртую на углах, застёгнутую на крошечный, тусклый замочек-кнопку. Записную книжку. Не дневник в привычном смысле. Девчачий альбом для стихов и секретов, купленный, судя по обложке с розовыми розами, в конце девяностых.

***

Сердце Карины ёкнуло. Она знала этот блокнот. Видела его в руках у матери лет десять назад, в доме у бабушки. Ангелина тогда быстро захлопнула его, смущённо улыбнувшись: «Это мои старые глупости, дочка». И больше Карина его не видела.

Замочек не поддался. Она принесла из кухни тонкий нож, и хлипкая фурнитура сдалась с тихим щелчком. Страницы были не линованные, а в мелкий цветочек. И почерк… Карина сначала не узнала его. Он был пляшущим, лёгким, с забавными завитушками над буквами «я» и «д». Полная противоположность тому ровному, усталому почерку, которым мать подписывала школьные дневники.

Она села на пол, прислонившись к холодному комоду, и начала читать. Первые страницы были пропитаны солнцем её собственного, забытого детства: списки покупок к пикнику, вырванные стихи про любовь, засушенная веточка сирени. А потом начался он.

Запись первая. «Встреча на станции.».

«Сегодня случилось Чудо. С большой буквы! Мы с Ленкой поехали в райцентр за тканью на выпускные платья (я возьму голубой шифон, мама обещала сшить красивое платье! Как из журнала «Бурда»). На обратном пути начался просто тропический ливень, мы промокли до нитки и прятались под навесом у вокзала. И тут подъехала эта белая «девятка». Из неё вышел Он. Не местный, это сразу видно. В таких джинсах, которые здесь и не купить, и в рубашке, застёгнутой на все пуговицы, хотя жара. Он курил, смотрел на дождь и казался таким… отстранённым. Как принц из другой жизни, случайно занесённый сюда непогодой. Ленка шепнула: «Смотри, какой киллер!». А мне он показался не киллером, а учёным. Или поэтом. Он чувствовал пространство вокруг себя, он его занимал весь, не крича и не хохоча, как наши деревенские пацаны. Просто был. Дождь кончился, мы пошли к автобусу. И он вдруг обернулся, посмотрел прямо на меня и… улыбнулся. Не широко. Одним уголком губ. Как будто мы с ним разделяем какой-то секрет. У меня всё внутри перевернулось. Я споткнулась о собственную ногу. Ленка хохотала всю дорогу. А я молчала. В голове крутилась одна мысль: «Вот он. Тот самый.». Как в глупых романах. Стыдно даже записывать.».