Ирина Щербакова – Девять дней (страница 4)

Карина остановилась, провела ладонью по строке. «Тот самый». От этих слов веяло такой горькой иронией, что в горле встал ком. Она видела перед глазами молодую мать: легковерную, романтичную, изголодавшуюся по чему-то большему, чем запах навоза и бесконечные огороды. Петр был для неё билетом в другую реальность.

Запись вторая. «Первое свидание. Или нет?».

«Он нашёл меня. Не знаю как. Просто подошёл к калитке, когда я поливала мальвы. Сказал, что работает геодезистом, их бригада в лесу за рекой, сломался транспорт, и он зашёл в деревню попросить воды. Соврал, конечно. Но как красиво! Вода! Мы сидели на лавочке, он рассказывал о городах, где бывал: Питер, Москва, Новосибирск. Говорил тихо, не хвастаясь. Спрашивал про меня. И смотрел. Смотрел так, будто разглядывал редкий цветок. Я вся горела. Потом он ушёл, даже не спросив телефона (у нас его тогда и не было). Я думала, больше не увижу. Но вечером, когда я пошла за молоком к тёте Клаве, он стоял у опушки леса. Ждал. Мы гуляли до темноты. Он ни разу не попытался взять меня за руку или обнять. Это было… странно. И безумно притягательно. Он был как стена, о которую хочется прислониться, но которая не отвечает теплом. Ленка говорит: «Осторожнее, он какой-то замкнутый». А мне кажется, это глубина. У настоящих мужчин так.».

«Глубина», – с горькой усмешкой повторила про себя Карина. Бездна. Пропасть. Мать интуитивно угадала суть, но приписала ей романтическую трактовку.

Запись третья. «Тревожные звоночки.».

Здесь почерк стал чуть менее воздушным, строки – ближе друг к другу.

«Приезжал на выходные. Познакомился с мамой. Она была вежлива, но потом долго молчала, а вечером сказала: «Он на тебя не смотрит, Лина. Он в тебя всматривается. Как в карту. Или в инструкцию». Я рассердилась. «Мама, ты просто ревнуешь!» Она покачала головой: «Нет. Я боюсь. В глазах у него пусто. Даже когда улыбается.».

А ещё… Он никогда не говорит о своей семье. Отшучивается. Сказал, что родителей нет, воспитывала тётя, и та умерла. Говорит это так, будто пересказывает прогноз погоды. Без боли. Без грусти. Просто констатация. Иногда ловлю на себе его взгляд, когда он думает, что я не вижу. Это не взгляд влюблённого. Это взгляд… коллекционера. Как будто он оценивает состояние редкого экспоната. Потом он замечает, что я увидела, и взгляд мгновенно меняется – становится тёплым, внимательным. Я себе говорю: это моя паранойя. Он просто не умеет выражать чувства. У него трудная судьба. Надо быть добрее.».

Карина выдохнула. Здесь, на пыльном полу, она стала свидетелем рождения трагедии. Не внезапной катастрофы, а медленного, методичного отравления. Ангелина видела странности. Но её молодость, неопытность и жажда «большой любви» заставляли её переводить тревожные сигналы на язык романтики: «глубина», «трудная судьба», «не умеет выражать чувства». Она не игнорировала звоночки – она переименовывала их, делая безопасными.

Запись последняя. «Решение.».

Запись была короткой, отрывистой, сделанной уже в городе, судя по упоминанию «общежития».

«Вчера сделал предложение. Не встал на колено, не подарил цветы. Просто сказал: «Поедем в город. Там у меня есть квартира. Будем вместе». И все. Я ждала бурю чувств, а получила… деловое предложение. Даже расстроилась сначала. Но потом подумала: это и есть взрослость. Не сладкие слова, а дело. Он берёт на себя ответственность. Вырывает меня из этой глуши. Мама плакала. Говорила, что если я уеду с ним, то потеряю себя. А я думаю, я как раз себя и найду. Найду рядом с ним. Он – моя дверь в другой мир. Страшно. Но страшно интересно. Завтра забирает с вещами. Прощай, дневник. Прощай, старая жизнь. Начинается новая. Ангелина (больше не Ангелина из деревни Подгорное, а просто Ангелина. Его Ангелина).».

На этом записи обрывались. Дальше – чистые страницы. Как будто той девушки, которая их вела, больше не существовало. Её место заняла Ангелина Петрова – жёсткая, блеклая копия, постепенно стираемая до белого листа.

Карина сидела, прижимая потрёпанный блокнот к груди. Слёз не было. Была леденящая ясность. Она видела не историю любви. Она видела инструкцию по поимке. Поэтапное, безжалостное руководство к действию: 1) Выделиться из толпы (иноземный принц). 2) Проявить холодную, интеллектуальную притягательность (загадка). 3) Изолировать от окружения (мама против). 4) Дать мечту (дверь в другой мир). 5) Получить добровольную капитуляцию («Его Ангелина»).

Петр не соблазнял. Он вербовал. А её мать, юная, глупая, жаждущая перемен Ангелина, была идеальным агентом для внедрения в род Стражей. Она сама, с восторгом и трепетом, открыла ему двери. Не только в свою жизнь, но и в свой род. Она стала троянским конём, внутри которого он принёс Голод прямо в сердце их семьи.

Карина закрыла дневник. Замок уже не защёлкнулся. Она положила его обратно в ящик, но не задвинула его до конца. Эта тетрадь стала для неё важнее любого мистического артефакта. Это была карта ловушки, в которую они все угодили. И понимание этого не ослабляло её. Напротив. Теперь она знала врага не как демона, а как тактика. И знала самое уязвимое место в его броне: он презирал человеческие чувства, считая их слабостью. Но именно эта «слабость» – способность её матери к безрассудной вере, к любви – породила её, Карину. И в ней эта любовь трансформировалась не в слепое доверие, а в яростную, несгибаемую волю к защите.

***

Месяц одиночества с отцом стал для Карины погружением в иной, сюрреалистичный ад. Петр почти не говорил с ней. Он наблюдал. Он мог часами сидеть в кресле, а его взгляд, тяжёлый и липкий, ползал по ней, будто счищал кожу, ощупывал кости, пытался нащупать тот самый осколок стекла под сердцем.

В квартире пахло теперь не лекарствами, а странной, тяжёлой смесью полыни, воска и чего-то металлического, что он жёг в блюдце в своей комнате. Воздух становился густым, им было тяжело дышать. Мрак прятался под диваном и выходил только ночью, чтобы поесть. Его шерсть потеряла блеск.

Карина звонила матери. Та отвечала редко, голос у Ангелины был тихий, отстранённый: «Всё хорошо, дочка. Лечение идёт. Бабка добрая. Не волнуйся». А на фоне слышался ровный, монотонный голос, что-то нашептывающий. Однажды Карина расслышала: «…отпусти… не держись… легко будет…»

– Папа, когда мы поедем за мамой? – спрашивала она, заглушая панику.

– Скоро. Когда она будет готова, – отвечал он, и в уголках его губ играла та самая тонкая улыбка.

Поездка в деревню была похожа на путешествие на край света. Дорога уходила в бесконечные леса, дома становились всё реже, небо – ниже и серее. Деревня, куда они, наконец, добрались, не имела для Карины названия. Это было скопление покосившихся изб, утопавших в грязи, с чёрными, как глазницы, окнами. Воздух пах прелью, дымом и мокрой шерстью.

Избу бабки Матрёны выдавало лишь облезлое голубое окошко. Петр, не стучась, толкнул низкую дверь. Внутри пахло сушёными травами, немытым телом и чем-то кислым, забродившим. В полумраке, на лавке, сидела маленькая, сгорбленная старуха с лицом, как печёное яблоко. Её глаза, мутно-серые, почти без зрачков, скользнули по Петру без интереса, а вот на Карине остановились и замерли. Карине стало дурно. Взгляд был не живым, а пустым, как у куклы, и в этой пустоте было что-то знакомо жуткое.

– Ждёт, – хрипло выдавила старуха и кивнула на занавеску в углу.

Петр отдернул ситцевую ткань. Карина заглянула внутрь.

Комнатка была крошечной, с единственной узкой кроватью. На ней, под грубым одеялом, лежала Ангелина.

Карине потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что это – её мать. Женщина, которую она помнила цветущей, даже в болезни сохранявшую лёгкость, исчезла. На кровати лежала тень.

Лицо было серым, восковым, обтянувшим череп. Глаза, когда-то такие живые и тёплые, были открыты и смотрели в потолок, не видя ничего. В них не было ни страха, ни боли, ни тоски. Не было ничего. Абсолютная, всепоглощающая пустота. Казалось, душа уже покинула это тело, оставив лишь оболочку, терпеливо дожидающуюся конца.

Но самое страшное было не это. Самое страшное – это выражение лица. На губах Ангелины, сухих и потрескавшихся, застыло что-то вроде… смирения. Не горького, не выстраданного. А тихого, почти благодарного. Как у того, кто долго шёл под проливным дождём и наконец-то сдался, лёг на землю и почувствовал, как холодная вода смывает последние тревоги.

Карина застыла на пороге, не в силах сделать шаг. Сердце билось где-то в горле, глотая крик.

Петр же переступил через порог и подошёл к кровати. Он наклонился над женой, долго смотрел в её потухшие глаза. И на его лице расцвела радость. Не злорадная, не торжествующая. А глубокая, почти благостная. Радость садовника, видящего, как, наконец, созрел долгожданный, редкий плод. Радость коллекционера, получившего в руки бесценный, совершенный экспонат.

– Видишь? – тихо сказал он, не оборачиваясь к Карине. – Видишь, как ей спокойно? Никакой боли. Никакого страха. Она поняла. Она приняла. Это и есть настоящее исцеление – освобождение.

В его голосе звучала неподдельная, жуткая нежность.

Он погладил Ангелину по иссохшей щеке, и та медленно, с трудом перевела взгляд на него. И в этой пустоте на миг промелькнуло что-то – не любовь, не узнавание. Скорее, признание хозяина. Тихий знак того, кто окончательно и бесповоротно сдался.