Ирина Щербакова – Девять дней (страница 5)

Карина отшатнулась, ударившись спиной о косяк. Мир закружился. Она поняла всё. Это не было лечение. Это было подготовкой. Ритуалом опустошения. Петр и эта бабка-пугало не боролись с болезнью. Они лелеяли её. Они взращивали в Ангелине эту тихую, безвольную готовность к уходу. Они выкачали из неё не раковые клетки, а волю к жизни.

И теперь Ангелина была здесь, в этой вонючей конуре, идеальная, созревшая жертва, ждущая финального акта.

А Петр, её отец, смотрел на это и радовался.

В этот момент, стоя в прокопчённой избе, глядя на умирающую мать и ликующего отца, Карина почувствовала, как тот осколок стекла внутри неё не просто вибрирует. Он раскаляется. И из него, как из треснувшего зеркала, хлынуло новое знание, леденящее и окончательное: следующей – будет она.

Глава 4. ПРЕДВЕСТНИК

Карина проснулась не от звука, а от его отсутствия.

Тишина в квартире была не мирной. Она была плотной, тяжёлой, как вода в затопленной шахте. Давила на барабанные перепонки. И сквозь эту тишину пробивалось что-то другое – не звук, а вибрация. Низкая, прерывистая, похожая на работу сломавшегося механизма где-то глубоко в стене.

Она лежала, не дыша, пытаясь понять. И тогда её сознание, ещё спутанное сном, выдало картинку: лицо матери в деревне. Восковое. Пустое. С открытыми, невидящими глазами.

МАМА.

Слово ударило в грудину, как током. Она сорвалась с кровати, не чувствуя под собой ног. Пол был ледяным. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая всё.

Коридор казался бесконечно длинным. Дверь в родительскую спальню была приоткрыта. Из щели струился слабый, желтоватый свет ночника и тот самый ужасный, хрипящий звук. Теперь он был ясен – это было дыхание. Но не человеческое. А такое, каким дышит тяжелораненый зверь, забившийся в нору и знающий, что спасения нет.

Вдох – долгий, свистящий, с бульканьем где-то глубоко внутри. Пауза. Короткий, мучительный выдох.

Карина толкнула дверь.

Воздух в комнате был спёртым, пропитанным запахом лекарств, пота и чего-то сладковато-гнилостного – запахом умирающей плоти.

На кровати, под грудой одеял, лежала Ангелина. Она была так худа, что казалась просто складкой на простыне. Её голова была запрокинута, рот приоткрыт. Из него с каждым хриплым вдохом вырывалось облачко пара в холодном воздухе комнаты.

Глаза были открыты и смотрели в потолок тем же пустым, стеклянным взглядом, что и в деревне. Но теперь в этой пустоте появилась трещина. Глубокая, первобытная животная агония.

Рядом с кроватью, в кресле, сидел Петр. Он не спал. Он наблюдал. Сидел совершенно неподвижно, руки лежали на подлокотниках ладонями вверх. Его лицо было освещено снизу светом ночника, отчего тени лежали в глазницах странными, подвижными пятнами. Он не обернулся на Карину. Его взгляд был прикован к жене. И в этом взгляде не было ни жалости, ни страха, ни горя. Был интерес. Холодный, клинический, почти энтомологический интерес. Как будто он изучал редкое насекомое в момент последней линьки.

– Мама… – выдохнула Карина, делая шаг вперёд.

Петр медленно повернул голову.

Его глаза встретились с её глазами. И он… улыбнулся. Тонко, одними уголками губ. Это была не улыбка утешения. Это было молчаливое: «Смотри. Смотри, что происходит. Это важно».

Карина проигнорировала его. Она подбежала к кровати, упала на колени, схватила материнскую руку. Рука была не просто холодной. Она была тяжёлой, инертной, как кусок мрамора. Кожа, обтягивающая кости, напоминала пергамент.

– Мама, я здесь, – зашептала она, сжимая эти беспомощные пальцы. – Я здесь, держись…

Ангелина не отвечала.

Её взгляд скользнул по дочери, не задерживаясь, и снова устремился в потолок. Но в следующее мгновение её тело напряглось. Хриплое дыхание оборвалось. Наступила тишина, настолько полная, что в ушах зазвенело. Карина замерла.

И тогда мать посмотрела на неё. По-настоящему. Её глаза, мутные и потухшие, вдруг на миг прояснились. В них вспыхнула невыносимая, всесжигающая осознанность.

Она увидела дочь. Увидела мужа в кресле. Увидела всю свою загубленную, опустошённую жизнь. И в этом взгляде было столько ужаса, боли и немого вопроса, что Карине показалось, что у неё остановится сердце.

Губы Ангелины дрогнули. Она пыталась что-то сказать. Не для Петра. Для Карины. Из её горла вырвался не звук, а клокочущий, кровавый пузырь. И в этом пузыре утонуло одно-единственное слово, которое Карина прочитала по губам:

«БЕГИ…»

Потом её взгляд снова помутнел, уйдя куда-то внутрь. Тело дёрнулось в последней, слабой судороге. Дыхание возобновилось, но теперь оно было другим – быстрым, поверхностным, похожим на трепетание крыльев пойманной птицы. Это был предсмертный  звук, от которого стыла кровь.

– Нет, нет, нет… – забормотала Карина, прижимая материну руку к своему лицу. – Не уходи, пожалуйста, не уходи… Папа, сделай что-нибудь! Вызови скорую помощь!

Она обернулась к отцу. Он уже не сидел. Он стоял рядом, прямо за её спиной. Карина не слышала, как он подошёл. Он возвышался над ней тёмной, монолитной громадой, блокируя свет ночника. Его лицо было в тени, но она чувствовала его взгляд на своей шее, на спине. Взгляд голодный.

– Скорая помощь не нужна, – произнёс он тихим, ровным голосом, в котором не было ни капли эмоций. – Она уже почти свободна. Не мешай ей.

Его слова были не человеческими. Они были частью того же ритуала, что и дым от трав в его комнате, и взгляд бабки Матрёны. Они были инструментом.

Карина зарыдала, прижимаясь к холодной руке матери. Она молилась, проклинала, умоляла – всё в одном бессвязном потоке. А Петр стоял и смотрел. Смотрел, как жизнь покидает тело его жены. И в его молчании была страшная, невыносимая торжественность.

Последний вдох Ангелины был похож на вздох. Короткий, лёгкий, почти облегчённый. Потом – тишина. Настоящая, окончательная. Тяжёлая рука в руке Карины стала абсолютно невесомой, пустой. Пустота была и в глазах матери. Теперь это была просто оболочка. Сосуд, из которого вылили всё до последней капли.

Карина затихла. Слёзы текли по её лицу, но она больше не рыдала. Внутри всё выгорело. Осталась только ледяная, кристальная пустота и одно осознание: она осталась одна. Наедине с ним.

Она почувствовала, как тяжёлая ладонь ложится ей на макушку. Рука отца. Прикосновение было не утешающим. Оно было маркирующим, как клеймо.

– Всё кончено, – сказал Петр. Его голос прозвучал прямо над её ухом, низко и властно. – Теперь ты моя. Только моя.

Его пальцы слегка сжали её волосы. В этом жесте не было угрозы. Было заявление права. Права собственности.

И тогда боль пришла. Не в сердце, разрываемое горем. Не в горле, сжатом криком. На щеке. Резкая, точечная боль, будто раскалённой иглой провели от виска к углу рта. Карина вздрогнула, оторвавшись от ледяной руки матери. Она машинально провела пальцами по коже – ровно, гладко. Ни царапины, ни ожога. Но боль не уходила. Она пульсировала под кожей, тупым, тёплым эхом, странным образом гармонируя с мертвящей тишиной, воцарившейся после последнего вздоха. Эта боль была якорем. Уродливым, болезненным, но единственным, что говорило: ты ещё жива, пока это болит.*

В эту секунду тишину комнаты прорезал дикий, протяжный вой. Это выл Мрак. Где-то в глубине квартиры. Звук был полон такой первобытной скорби и предупреждения, что даже Петр на мгновение ослабил хватку.

Карина не двинулась с места. Она сидела на коленях, держа остывающую руку матери, под тяжёлой ладонью отца на своей голове, и слушала вой кота. В ледяной пустоте внутри неё что-то щёлкнуло. Не осколок стекла. Что-то большее. Что-то древнее и тёмное, что спало глубоко внутри и только что приоткрыло один глаз.

Девять дней, – пронеслось в её остывающем сознании, как эхо из какого-то давно забытого сна. – У тебя есть девять дней.

Она не знала, откуда пришла эта мысль. Но она знала, что это правда. И знала, что это не конец. Это только начало самого страшного.

Петр убрал руку.– Иди умойся, – сказал он уже обычным, бытовым тоном. – Надо готовиться к похоронам.

Он вышел из комнаты, оставив её одну с телом матери. С тем, что раньше было её матерью.

Карина медленно поднялась. Ноги не слушались. Она посмотрела на лицо Ангелины. Теперь оно было просто маской. Но в уголках запёкшихся губ, ей показалось, застыла не та благодарная покорность из деревни, а совсем иное выражение. Предупреждение. И обет.

Она наклонилась, закрыла матери веки дрожащими пальцами.

– Я услышала, мама, – прошептала она так тихо, что даже воздух не дрогнул. – Я услышала.

И повернулась, чтобы выйти в коридор, в новый мир, где не было матери, где воздух был отравлен, а единственным родным существом оставался демон в облике отца и плачущий в темноте кот.

Девять дней начались.

Глава 5. Ночь перед похоронами.

Звук был настолько тихим, что его можно было принять за шум в собственных ушах, если бы не его методичность. Царап-царап. Пауза. Царап-царап-царап, уже в другом углу, возле окна. Как будто кто-то проверял прочность мира, искал слабое место.

Карина вжалась в подушку, натянув одеяло до самых глаз. Она пыталась дышать ровно, как её учили в школе на уроках ОБЖ при панической атаке. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Но воздух был густым и тяжёлым, им было невозможно надышаться.

Тишина в квартире была не абсолютной. Она была наполнена присутствием. Давящим, многомерным. Оно исходило из гостиной, от того неподвижного тела под простынёй и от того, кто сидел напротив. Карина ловила ухом редкие, едва различимые звуки: скрип кресла под весом Петра, его тихое, ровное дыхание. Он не спал. Она была в этом уверена. Он бодрствовал, как страж у врат.