Ирина Щербакова – Девять дней (страница 2)

Агрессия копилась, как статическое электричество перед грозой. Разряд произошёл на уроке физкультуры.

В раздевалке, пока учительница вышла, самый крупный в классе, Санёк Крутов, решил «пошутить». Он подошёл сзади, когда Карина завязывала шнурок, и резко дёрнул её за косу – те самые густые, тёмно-каштановые волосы, которые так любила расчёсывать мама.

– Ой, – фальшиво удивился он. – А я думал, причёска ненастоящая. Как у куклы.

Вспышка была ослепительной и алой. Не перед глазами – внутри. Тот самый холодок под сердцем, осколок стекла, вдруг сдвинулся, и из него хлынул поток. Не ярости. Ярость была позже. Сначала пришло ощущение замедления. Звук смешка Санька растянулся в низкий, животный гул. Движения ребят вокруг стали вязкими, как в мёде. У Карины было все время мира, чтобы развернуться.

Она не думала. Её тело вспомнило. Тот бросок, тот точный удар. Она вскочила, её рука – маленькая, но сжатая в тугой кулак – метнулась не в лицо, а вниз, в мягкое место под грудной клеткой, куда когда-то вошло стекло. Удар был коротким, сухим, недетским. Санёк не крикнул. Он издал звук «уфф», как от удара ветром, и отлетел на полметра, грузно рухнув на скамейку, схватившись за живот.

Всё вернулось в нормальный темп. В раздевалке воцарилась тишина. Все смотрели на Санька, который сидел, широко раскрыв глаза, и на Карину, которая стояла, опустив руки, дыша ровно и спокойно. В её глазах ещё стояла та самая ледяная пустота, в которой отражалось лицо отца на балконе.

– Подойдёшь ещё раз – будет хуже, – сказала она тихо, почти ласково. И вышла в зал, не оглядываясь.

После этого её стали бояться. Но боялись по-новому – с оттенком суеверного уважения. Санёк молчал. А Таня Соколова, чья власть была построена на словах, а не на действиях, восприняла это как личный вызов.

Её атака была тоньше и больнее.

Это случилось на литературе, когда обсуждали «Анну Каренину». Учительница спросила о мотивах поступков героини.

– Ну, она просто истеричка, – звонко заявила Таня. – Ради мужского внимания готова на всё. У нас тут некоторые тоже такие. Тихие, с виду неприступные, а сами… – она многозначительно посмотрела на Карину, – …сами, говорят, по ночам к папиным друзьям на огонёк бегают. От скуки. Или чтобы от папы спрятаться.

В классе засмеялись. Карина почувствовала, как горит лицо. Это была не просто ложь. Это была карикатура на её ночной кошмар, на ту самую атмосферу в их квартире, которую Таня, бывая у них в гостях в прошлой жизни, наверняка уловила.

– Врёшь, – вырвалось у Карины. Её голос прозвучал хрипло и чуждо.

– Ой, правда? – Таня артистично приподняла брови. – А кто тогда плакал у меня на плече, что папа пьёт и маму обижает? А кто говорил, что ненавидит его и мечтает сбежать? Это я всё выдумала? Ребята, вы слышите, она меня лгуньей называет!

Она встала и пошла через класс к Карине. Не бежала. Шла, как актриса на сцене. Остановилась перед её партой.

– Извинись, – потребовала Таня.– Уйди, – прошептала Карина.

– Я сказала – извинись. Перед всем классом.

Тогда Таня сделала роковую ошибку. Она схватила Карину за волосы. Теми самыми, крашеными ногтями, которые так гордо демонстрировала. Боль была острой, унизительной. В глазах потемнело. И снова – тот щелчок. Ощущение, будто мир наклоняется на бок, а звуки тонут в вате. Таня тянула её вниз, пытаясь поставить на колени перед всем классом. Карина видела её торжествующее, искажённое злобой лицо крупным планом.

И тут всё изменилось.

Карина не сопротивлялась. Она позволила движению случиться. Её руки взметнулись вверх с неестественной, змеиной скоростью. Она не била. Она перехватила. Её пальцы обхватили запястье Тани, и одно точное, выкручивающее движение – движение, которое она когда-то инстинктивно представила, как можно было бы освободить мать из хватки отца, – сделало своё дело.

Танина хватка ослабла. Карина, не выпуская её руки, встала. И теперь уже не она, а Таня, с гримасой боли и изумления, опускалась вниз, подчиняясь давлению на сустав. Звук – глухой стук колен о линолеум – прозвучал на удивление громко в тишине класса.

Карина смотрела вниз на бывшую подругу. Она не чувствовала триумфа. Она чувствовала ту же ледяную пустоту. И страшную, абсолютную лёгкость происходящего. Как будто Таня была не живым человеком, а тряпичной куклой.

– Обещай, – тихо сказала Карина. Её голос был чужим, низким. – Обещай, что больше никогда. Ни слова. Ни взгляда.

Таня, рыдая, кивала, не в силах вымолвить ни слова. Карина отпустила её запястье. На белой коже уже проступали красные полосы.

Учительница, наконец, опомнившись, выкрикнула что-то о дисциплине. Но это уже не имело значения. Класс смотрел на Карину не со страхом, а с откровенным трепетом. Она медленно прошла на своё место, собирая разбросанные тетради. Её руки не дрожали.

После этого урока к ней подошла тихая девчонка из задних рядов, Лена, и молча сунула в руку её забытую ручку. Потом Санёк Крутов, проходя мимо, кивнул, почти по-свойски. Её не полюбили. Её признали. Признали силу, источник которой они не понимали и потому боялись. Для них она стала Кариной Сталь – девушкой, которая одним взглядом и одним движением может поставить на колени любого.

Она шла домой, и лёгкость в мышцах сменилась странной, тягучей усталостью. Она думала не о победе. Она думала о том, как знакомо было это ощущение – времени, растянутого, как жвачка, и тела, движущегося по давно известной траектории. Как будто внутри неё жил кто-то другой. Кто-то, кто спал, но начинал приоткрывать один глаз, когда ей было больно или страшно.

***

Дома пахло лекарствами. Мать, Ангелина, лежала в постели с очередной мигренью. Отец, Петр, сидел в кресле и смотрел в одну точку. Он обернулся, когда она вошла. Его взгляд скользнул по её лицу, по её рукам, будто ища следы боя. Он ничего не спросил. Он просто понял. И в его глазах мелькнуло то самое «узнавание», с балкона. Не одобрение. Констатация.

«Она растёт», – словно сказал его взгляд. – «Она крепчает. Скоро будет готова».

Мрак потёрся о её ногу, мурлыча низко, как миниатюрный мотор. Карина села на пол рядом с ним, спрятав лицо в его тёплую шерсть. Внутри всё было пусто и холодно, как космос. И где-то в глубине этой пустоты, рядом с осколком стекла, теперь тихо вибрировала новая, странная сила. Она не знала, что это. Но она знала, что это – её. Единственное, что по-настоящему принадлежало ей в этом доме призраков.

***

Мрак появился в их семье за неделю до отъезда. Чёрный, как ночь в новолунии, с глазами цвета мокрой весенней зелени. Не котёнок, а уже взрослый, поджарый зверь, с ободранным ухом и шрамом на боку, будто от когтей чего-то крупнее кошки. Пришёл сам, беззвучно, и улёгся на крыльце бабушкиного дома, как будто всегда тут лежал.

Бабушка Анна вынесла ему миску сметаны. Смотрела долго, не мигая, а он в ответ поднял на неё свой изумрудный взгляд. И заурчал. Звук был не кошачьим – низким, горловым, похожим на гудение старого мотора.

– Не кота привело, – сказала бабушка матери, которая собирала вещи в коробки. – А стражника. Бери его с собой, Лина.

– Мама, ну какой стражник… В городе квартира, он там затоскует.

– В городе он и нужен, – твёрдо произнесла бабушка. – Он не затоскует. Он – на работу идёт. – Она наклонилась к коту, прошептала что-то, чего не расслышали. Кот медленно встал, подошёл к Ангелине и ткнулся мокрым носом в её ладонь. И Ангелина, обычно боявшаяся животных, вдруг улыбнулась сквозь слёзы.

– Звать его – Мрак. Больше никак. Имён он не носит. Он – суть, произнесла бабушка Анна.

Первая странность проявилась в дороге. Кот не мяукал, не метался в переноске. Он сидел, как каменный идол, и смотрел в одну точку – на Петра, который вёл машину. Взгляд его был настолько тяжёлым и немигающим, что Пётр, в конце концов, рявкнул: «Убери этого дьявола, глаза колет!» Ангелина робко прикрыла переноску платком, но ощущение пристального взгляда не исчезло.

В новой квартире Мрак никогда не спал при Петре. Если тот был дома, кот сидел на самой высокой точке – шкафу, холодильнике – и наблюдал. Его зрачки всегда были узкими щелочками, даже в полумраке. Он не шипел. Он просто наблюдал. И в его молчаливой внимательности была такая концентрация отторжения, что Петр однажды швырнул в него домашним тапком. Тапок пролетел мимо, ударившись о стену, а Мрак даже не пошевелился, только перевёл взгляд с Петра на тапок и обратно, как бы оценивая уровень угрозы. Оказался он ничтожным.

Мрак защищал. Не бросался в драку. Он действовал тоньше.

Когда Петр напивался и его голос начинал набирать опасные обертоны, Мрак бесшумно вставлялся между ним и Ангелиной. Не агрессивно. Он садился, вытягивался в струнку, и его молчание становилось физическим барьером. Петр, спотыкаясь об этот взгляд, часто отворачивался, бормоча ругательства.

В ту самую ночь с балконом, когда Пётр тащил Ангелину, Мрак атаковал не как животное, а как диверсант. Он не царапался хаотично. Он впился в запястье – в точку, где проходит сухожилие. Укус был хирургически точным, парализующим. Пётр заревел не столько от боли, сколько от яростного удивления: как эта тварь знает, куда кусать?

Для Карины он был и грелкой, и радаром. Если ей снились кошмары, он будил её мягкой лапой за секунду до того, как она вскрикнет. Когда Петр стоял ночью в дверях её комнаты, Мрак начинал громко мурлыкать, звуком забивая ту тишину, в которой прокрадывался ужас.