Ирина Савина – Крутицкое подворье (страница 8)

- Уйду оттеда, где по обету своему творил молитвы многие лета. Прими, владыка, мою исповедь.

После Подон отстоял службу, и ушел, кинув взгляд на отца Варлама, от которого у того сжалось сердце.

Через день молодой послушник повечеру прибежал к настоятелю и сказывал, что отошел старец в мир иной, хладный лежит в землянке своей. Владыка Варлаам отправил 4 монахов за телом раба божьего Подона и предался молитвам за его душу грешную.

Когда готовили останки старца к отпеванию, под рубищем его на сердце нашли голубой лоскут. Был он дюже замаран и засален, но голубизна его сияла даже сквозь плотскую грязь. Взял настоятель тряпицу к себе в келью, ночью сидел, глядел на нее при свете свечного огарка, думал. Догадал владыка, что намоленная это тряпица, напитанная духом богоматери и упоенная цветом небесным. Потому и дорожил отшельник так ею, держал ее на сердце своем, а более ничего у него не было.

На третий день хоронили старца Подона там, где он просил – под молодым дубком на краю Крутицкого холма. В тот же день хоронили и Афанасия. Он отошел в мир иной, сидя на лавке в церкви и глядя на огоньки свечей. Похоронили их рядом, возле заветного места Афанасия и церкви. С этих двух могил зачался монастырский погост.

Владыка Варлаам удумал прикрепить голубой лоскут внутри храма на стене под иконой богородицы. Монахи и прихожане вскоре привыкли к нему и стали почитать как святыню при иконе богоматери. И закрепилось за иконой прозвание «голубая богородица», а следом и монастырскую церковь начали величать «голубой».

Сарайское подворье

Семен попал в голубую церковь в тот год, когда на крутицком погосте прибавилась третья могила - настоятеля Варлаама. Прибыл Семен в Москву со священниками из Сарайской епархии, которая была недавно устроена по просьбе правоверного князья Александра Невского. Хан Батый разрешил учредить в столице Орды епископскую кафедру и поставить в Сарай-Бату православный храм, чтобы духовно окормлять тысячи русских, оказавшихся в плену и рабстве.

Ныне же приехали священники Сарайской епархии в Москву, чтобы обговорить с князем условия выкупа русских пленных из Орды и дать отчет митрополиту Кириллу о результатах своей поездки в Константинополь по его поручению. А еще была надобность у сарайского епископа Феогноста с глазу на глаз получить от митрополита совет и наставления, как ему следует строить отношения с ордынским ханом, дабы противостоять его хитростям и уловкам.

Для Семена это была первая поездка за пределы Сарай-Бату, прежде нигде он не бывал, потому что был еще слишком молод. Отец его был татарин, а мать – русская, таких как он полукровок в Орде было множество. Отец поклонялся татарским богам, тому и сына учил в те редкие времена, когда бывал дома. Он был воином и не вернулся из очередного набега, когда сыну исполнилось 10 лет. Семен, тогда еще Рамиль, мало его знал, не любил и плохо запомнил. Овдовев, мать мальчика быстро его крестила, благо в Сарае этому никто не препятствовал, хан дозволял обращать в христианство татар.

Родом из села Крутицы подле Москвы мать Семена тосковала по родным местам. В Сарай-Бату она попала еще девочкой после набега татар на Москву. Участвовавший в набеге отец Рамиля взял ее себе в жены. Мать много рассказывала сыну про русские леса, луга, большие и малые речки, ручьи. Северянка, она тяжело переносила злое южное солнце, с тоской глядела на выжженые степи, скудную растительность, цепляющуюся за жизнь по берегам Волги. И сама она чахла от жары, слишком сухого воздуха, ветра, несущего песок, который был везде – в волосах, на одежде и в доме.

Сарай-Бату к тому времени уже был большим городом со множеством улиц и сплошных рядов саманных11 домов, но не было в нем ни клочка пустого места, ни зеленого куста, ни деревца, лишь красивые веселые базары оживляли его. В Сарае жили монголы, татары, кипчаки, черкесы, русские, булгары, евреи, византийцы и прочие малые народцы. Здесь соседствовали христиане разного толка и язычники, буддисты и мусульмане, иудеи и зороастрийцы. Все они селились отдельно в своей части города, где у каждого народа были свои храмы, кладбища и базары, и разговаривали они там на своих родных языках. Был в Сарае и большой общий базар, на котором можно было купить все, что есть на белом свете, поэтому ходили туда все жители города. Известно, что восточный базар – великий учитель и толмач, там все учились понимать друг друга и осваивали азы чужих языков. Еще более могучим учителем в этом деле были детские забавы и дружбы.

Семья Семена жила в татарской части города, и татарский язык был его родным с рождения. Во время частых отсутствий мужа мать говорила с сыном на русском языке, и этот язык тоже был его родным. Но еще знал он все языки, на которых говорил великий Сарай. Был у мальчика дар: он чутко различал звуки, легко их воспроизводил, улавливал связи между незнакомыми словами и быстро их запоминал. Поэтому не было для него преград в большом разношерстном городе, он бывал во всех его уголках, всех понимал, многих знал, никого не боялся, поскольку везде считали его своим.

Так Семен и рос: он любил жгучее солнце, сухую степь, ее горячую пыль, запахи и шелесты, гуляющих по ней коней, кумыс, короткую зиму и стремительную весну, – это была его каждодневная жизнь, которую он знал и понимал. Но была и другая жизнь - из материнских рассказов и песен, собственных снов, которую он тоже любил, но в самом деле не знал, но она ничуть не уступала в своей очевидности первой. Это двойственность проявлялась и в его внешности, и в душе. Семен был черноволос, худощав, невысок, у него были кривые ноги кочевника, при этом на его лице ярко горели узкие голубые глаза и задорно сидел слегка вздернутый русский нос. При солнечном свете он походил лицом на татарина, а при луне проявлялась его славянская суть, и он становился похожим на русского.

Ему часто снились одни и те же сны, в них он был то христианином, то иудеем, то магометанином и оказывался то в Иерусалиме в храме Гроба господня, то в храме Соломона, то в Мекке в Запретной мечети, и архангел Гавриил изрекал ему то слова Библии, то строки Корана. Когда пробуждался Семен от сновидений, то всех подробностей вспомнить не мог, но всякий раз с удивлением обнаруживал, что разговаривал с ним архангел голосом их соседа - монгольского язычника Ахмета.

Когда мальчик впервые поведал духовнику на исповеди про свои сны, тот глубоко задумался и затем спросил Семена:

- А на каком языке разговаривает с тобой архангел Гавриил?

- У храма Соломона – по-еврейски, у храма Гроба господня – на греческом, возле Каабы – на арабском, - без сомнения ответил мальчик.

Духовником Семена был отец Петр, он же его крестил. Еще тогда священник заметил необычность мальчика. В Сарае было полно полукровок всех мастей, многие из них говорили на двух, некоторые на трех языках, но Семен и переменчивым лицом своим и способностями схватывать любой незнакомый язык на лету, свободно говорить на нем разительно выделялся среди всех остальных. Когда мальчика крестили, он впервые близко увидел Библию, а на ее раскрытых листах буквы. Он зачаровано наблюдал за священником, который говорил слова, глядя на маленькие знаки в книге. Семен быстро уловил связь между написанными буквами и произносимыми словами. Никто так и не понял, как Семен через месяц уже читал Библию.

Крестный относился к Семену по-отечески, пожалуй, любил его, но в глубине души, не вполне признаваясь самому себе, отец Петр побаивался необычного отрока, ибо понимал старец, что ведомо странному отроку нечто более того, что знал православный священник, что дано Семену особое знание, которое тот сам в себе еще не распознал.

При этом Семен был шустрый, озорной мальчишка, который почти все время проводил в мальчишеских забавах. Был у него приятель, монгольский мальчишка Арапша, известный забияка, который постоянно находился в движении – либо бегал, либо дрался. Вместе они носились по всему Сараю, заглядывали во все его закоулки, скакали на лошадях по степи, собирали там кузнечиков для ловли рыбы, купались в Волге. Как-то приятель прибежал к Семену и радостно сообщил:

- Семка, бежим к нам, у нас сейчас кобыла родит жеребчика, поглядим на него.

И мальцы побежали к Арапше, оставляя на песке следы босых ног. Дом его находился на противоположном конце Сарая, и путь туда был не коротким. Однако не расстояние было основным препятствием в их продвижении туда, а то, что путь проходил мимо интересных мест и построек, которые приметливый и любознательный Семен не мог пробежать мимо. Первым таким местом на их пути оказался православных храм у ворот ханского дворца. В раскрытую дверь церкви отрок заметил проходящий там обряд крещения. Притормозив на всем скаку, что малый жеребенок, он завернул в храм. Крестили молодого кипчака, Семен с интересом глядел на это. Священник совершил помазание и уже готов был принять кувшин с освященной водой, который должен был подать помогавший ему молоденький служка. Но тот нечаянно задел рукавом стоявший на столе кувшин, который опрокинулся, и вода из него тонкой струйкой потекла на пол мимо маленького таза, используемого в качестве купели. Священник стремительно подхватил кувшин, после чего не менее стремительно дал служке подзатыльник и продолжил обряд. Однако воды в кувшине почти не осталось, священник потряс его над головой крестящегося, и тот был окроплен немногими каплями. На дворе стоял сухой август, и воды в церкви больше не было.