Ирина Савина – Крутицкое подворье (страница 7)
Афанасий по немощи своей зачастил в церковь тоже. Там он садился на лавку и долго сидел смотрел на иконы, любовался горящими свечами, их отблесками на ликах святых. Благостно ему там было, силу чуял прежнюю, даже более, чем прежде на своем заветном земляном месте. Легко ему было в церкви, а как удалялся от нее, старость брала свое и силу отнимала.
Сошелся Афанасий с настоятелем, тот дозволял приходить увечному в монастырскую церковь каждый день. Слушал Медведев его молитвы, разговоры с ним говаривал о боге, вере, душе человечьей, о силе сего заветного места. Игумен и уговорил отца отдать Тимошку в услужение божье иноком в его монастырь.
Отшельник Подон наладился приходить в обитель для богослужения по воскресеньям. Настоятель ему благоволил, почитал за живой образец блюдения первого и необходимого условия следования за Христом – «
Прихожане тоже чтили подвижника за его аскезу и благочестивость, приносили ему еду, кое-что из одежки, домашней утвари. Старец от всего отказывался, лишь по крайней нужде брал какую металлическую штуку. Вот потерял в снежном лесу нож, посему вынужден был взять новый из подношений. Сельчане тянулись к нему, но он сторонился разговоров, ласково отсылал их к монахам.
На Пасху одна древняя старуха одарила его малым, величиной с ладонь обрывком чудного полотна. Было оно не грубое домотканое, а тонкое да гладкое наощупь и дивного голубого цвета. Откуда у бабы взялся этот лоскут – неведомо, только в селе таких прежде не видывали.
- Отче, - тихо прошелестела старуха беззубым зевом, - Это цвет нашей заступницы, матушки богородицы. Возьми Христа ради, не побрезгуй. Положь на ее иконку, и станет она светиться по бокам иконки небесным цветом, охранять тебя от горестей, отгонять злых духов, - простодушно уговаривала Подона бабка и глядела на него своими подслеповатыми голубыми глазами.
Глядел старец на лоскут и не мог очи отвести, все глубже уходил взором в божественную голубизну, наполнялся благодатью. Не сумел отказаться он от такого подарка, принес его к себе в землянку, положил на него иконку, и впрямь будто осветилось все вокруг небесным светом, будто сама богородица заглянула к нему в жилище. И вроде легче старцу стало житься в его убогой норе.
В церкви пристрастился Афанасий думать. Бывало, сидит в храме и думку думает, что место это на Крутицком холме непростое, господь наделил его силой особой, что складывалась из глубинной земляной мощи сего места и святых сил сей церкви. Вместе они соединяются здесь и восходят наверх под потолок храма. Монахи молятся днем и ночью, в воскресенье прихожане из села приходят, тоже помолятся, сил духовных напитаются и живут неделю до следующего воскресенья хорошо. И то сказать, процветал монастырь, процветало и село Крутицы, люди жили ладно, блюли праведность и справедливость. Постепенно из соседних сел крестьяне стали хаживать в их Петропавловскую церковь, нравился им особый дух здесь, переживали его, напитывались им.
В нынешнем году зима была лютая, из последних сил ожидал Подон ее окончания, а до весны было еще ох как далече. С недавних пор по ночам стали грезиться старцу теплое ласковое море, жаркое южное солнце и покрытые испариной грозди винограда. Подон был родом из Греции, рано осиротел и нашел приют в одном из православных монастырей. Прожив в монастыре почти 20 лет, монах ушел из него. Неисповедимыми господними путями попал он в Московию, где и начал свой подвижнический подвиг смирения, удалившись из мира и живя в полном уединении, всецело посвятив себя покаянию и молитве, пребывая в строгой аскезе и девстве. Первое время тяжело давалась гречанину жизнь в суровых северных условиях, мерз он отчаянно, часто болел, однажды чуть не помер от мороза, но ничего, выкарабкался с божьей помощью, но с тех пор не оставлял его постоянный кашель. Живуч человек, ко всему привыкает и приспосабливается, в конце концов привык и Подон к здешним местам и родину свою более не вспоминал. И вот, когда немощь и болезни стали вытягивать из него скудеющие жизненные силы и досаждать ему все больше, печаль свила гнездо в его сердце. Все чаще посещали подвижника сладкие воспоминания о солнечной родине, где так тепло и легко живется старикам, оживали в его памяти вкус винограда и оливок, терпкого монастырского вина. С одной стороны, эти воспоминания отвлекали его от физических страданий, помогали забыться, с другой – дух его, прежде крепкий и непоколебимый, слабел. Старец искал спасения от этих искушений в покаянии и усердных молитвах, но уже не всегда они помогали.
Февральская метель который день завывала в лесу, гнула верхушки деревьев, старательно наметала сугробы над каждой корягой и почти занесла снегом вход в нору Подона. Он лежал на циновке в своей землянке и трясся от холода. Старец совсем ослаб, три дня ужо ничего не ел, три дня как выпал у него последний зуб, и он дососал остатний кусочек хлебной корки. Хворост закончился, да и сил у него не осталось, чтобы печь затопить. Мог он только вытянуть руку и сквозь наваленные на вход в нору ветки захватить горсть снегу. От холодной снеговой водицы в животе становилось еще морознее, и он трясся шибче.
Порой старец впадал в беспамятство, но как приходил в себя, продолжал читать молитвы, не замечая временных провалов. Уста его пересохли и растрескались, горло драло, плоть горела. Подон с трудом приподнялся на одной руке, другой вытащил голубую тряпицу из-под иконки, положил ее себе на сердце под рубище, сотворил молитву богородице и провалился в бесчувствие.
Когда очухался подвижник, то нашел себя в монастырской келье, укрытым двумя рогожами. Рядом молился старец. Заметив, что Подон пошевелился, монах перекрестился и радостно обратился к больному:
- Слава тебе, боже! Опамятовался, - проговорил насельник, - Побегу до настоятеля, он велел, как очухаешься, сразу ему донесть.
Скоро пришел настоятель Варлаам, он поведал отшельнику, что, когда после трехдневной метели не пришел старец на воскресную службу, забеспокоились монахи и поспешили к нему в землянку. С трудом добрались они по глубокому снегу до его норы, откопали заваленный снегом лаз в нее и нашли отшельника без памяти в горячечном поту. Дотащили его до монастыря и здесь выхаживали уже как неделю. Слава богу, жар спал, болезнь отступила, но старец был еще очень слаб и немощен.
От разговора отшельник быстро устал, действительно слаб еще был, да и непривычен к столь долгим беседам. Настоятель велел оставить его одного и не досаждать ему. Келья опустела, и Подону стало легче. Он медленно сполз с циновки на пол, встал на колени и принялся молиться. Однако устал быстро, голова его затуманилась, и он почти упал на циновку. Отдышался и вдруг вспомнил про свой небесный лоскут, в испуге стал шарить дланью по груди своей и с облегчением нашел его там. Достал голубую тряпицу, долго глядел на нее, потом сотворил молитву, снова спрятал лоскут за пазуху и успокоенный уснул.
Как немного окреп старец, пора было возвращаться ему в свою хижину, где должен он был продолжать свое подвижничество. Но как хотелось ему остаться в теплой келье, где за ним ухаживал лекарь. И ночью согрешил Подон, возроптал он на свою долю: «Почто, господи, сподобил ты мя грешного нести мое послушание в столь диком лютом краю, где полгода земля покрыта снегом, и всяка жизнь замирает, мерзнет тело человека, и скудеет его душа. Почто не оставил ты мя грешного в моем родном краю»? Испугавшись своей дерзости, старец всю ночь истово замаливал свой грех в церкви и при первых проблесках рассвета ушел из монастыря.
Весну и лето Подон продержался в лесу в своей землянке. По воскресеньям в монастыре после службы ему давали немного крупно помолотой из ржи муки. Всю неделю он готовил из нее кашицу, добавлял сныть, крапиву, грибы. Зубов у него не осталось, чтобы десны не кровили, варил отвары из трав, ягод, молодых сосновых шишек, дубовой коры.
В конце сентября зарядили холодные дожди, ходить в монастырь по раскисшей скользкой земле за мукой ему стало не под силу, и он перебивался лишь травяными отварами. Ноги у старца отекли и плохо передвигались, несколько раз он падал и с трудом поднимался, сердце стучало неровно, с перебоями. Понял старец, что близок его конец. Собрался с последними силами и отправился в Крутицы.
Настоятель удивился, увидав отшельника посередь недели.
- Владыка, прощеваться пришел. Днями заберет мя грешного господь к себе, отмучаюсь, наконец, - спокойно сказывал старец. – Ты присылай ко мне резвого инока дня два, чтобы глядел, помер я али нет еще. Схороните меня при монастыре, - повернул голову и кивнул в угол двора, - Вон тама, под дубком молодым.
Настоятель Варлаам молчал и глядел на старика. Потом предложил ему принять конец в стенах монастыря. На мгновение лицо Подона как-то обмякло, потом его исказило страдание. Отшельник мотнул головой, отгоняя искушение, трижды перекрестился и уже твердо покачал головой.