Ирина Савина – Крутицкое подворье (страница 5)

- Домой, - слабым голосом прошептал он собаке, - пошел домой.

И лишь, когда увидел, что пес засеменил в сторону дома, оглядываясь и припадая на одну ногу, Афанасий отпустил себя и провалился в глубокое беспамятство.

Дарья лежала на лавке и смотрела в темноту. Вдруг она услышала собачий лай за дверью. Вскочила и в чем была метнулась к двери. Молодой пес радостно вилял хвостом и жалобно скулил. Дарья увидела кровь на его задней лапе. Собака отбежала несколько шагов в сторону леса и вопросительно глядела на бабу.

Когда Дарья добралась до села, небо уже слегка серело. Мужики собрались быстро, вооружились, кто чем мог. Путь в лес лежал мимо избы Афанасия, Дарья захватила из дома несколько рогож, чистые тряпицы и ком глины.

Пес семенил впереди охотников, оставляя за собой приправленный кровью след. Рана давала себя знать, собака бежала все медленнее. Дарья догадала обмазать рану глиной и перетянуть тряпицей.

Когда добрались до места, медведь был уже холодный, Афанасий без памяти, но теплый. Дарья увидела, что раны мужа обмазаны глиной и не кровили. Она обмотала их тряпками, один мужик срубил прямую ветку и помог примотать ее к сломанной руке. Двое мужиков разделывали зверя и снимали с него шкуру, двое других под водительством Дарьи сооружали переносную лежанку из срубленных крупных палок и рогож. Осторожно уложили пораненного на изготовленное ложе и вчетвером понесли в село.

Возвращался к жизни Афанасий тяжко и долго. Медведь изрядно поломал охотника: разорвал бок, перекусил левую руку, а когда завалился на Афанасия, то повредил еще правую ногу и оторвал часть уха. Глина спасла его от большой потери крови. Бабка-знахарка в селе лечила его всякими травами и мазями, в итоге на боку осталась вмятина и шрамы, но от этой раны охотник постепенно оправился. Левая рука тоже срослась, хоть и криво, но со временем Афанасий к этому приладился и управлялся ею, как и правой. А вот с ногой и ухом вышло неладно – раздробленное колено не позволяло ноге сгибаться полностью, поэтому всю оставшуюся жизнь Афанасий ее приволакивал. Потеряв часть уха, стал он хуже слышать, и в голове у него постоянно шумело, от этого стал он не уверен в лесу, потому что не мог определить, откуда звук исходил. Заниматься охотой Афанасий уже не мог.

После той схватки с хозяином пристало к Афанасию прозвание Медведь, так в селе и говорили: «Сходи к Медведю», «Медведева жена», и постепенно всю семью стали звать Медведи или Медведевы. Первое время, пока охотник еще не оправился от ран, деревенские помогали семье: кто дров принесет, кто рыбы, а кто поделится собранными съедобными корешками. К маю Медведь потихоньку уже мог самостоятельно делать кое-какие простые мужицкие работы, управляясь в основном правой рукой. Однако уставал быстро, не мог поднимать тяжести – бок болел, и рука ныла.

К этому времени Дарьюшка уже шестой месяц была брюхата, родов ждали в августе. Афанасий сделался угрюмым, молчаливым, угнетала его собственная немощь, неспособность быть опорой семье. Родичи жены - отец с матерью, трое братьев с женами и ребятами и сестра проживали в Крутицах, помогали, чем могли. Как-то пришел к Медведям тесть Пафнутий, поглядел, как они маются горемычные, повздыхал и позвал зятя на двор.

- Ты вот что, Афанасий, - начал гость, - послухай меня и решай. Гляжу я, трудно вы живете, ты из кожи вон лезешь, Дарьюшка надрывается. Ну а как родит, совсем тяжко станет. Мы дома погутарили промеж себя и надумали, что вам в село след перебраться. С мужиками я переговорил, они помогут. Избу твою разберем на бревна, волоком до дороги дотянем, а там подводами перевезем до села и соберем сруб сызнова. – Тесть помолчал, искоса глянул на зятя и продолжил, – Люди-то тебе благодарны, что от хозяина их уберег и через это пострадал, поэтому велели передать, что подсобят тебе, чтоб ты не сумневался. В селе средь людей вам легче жить-то будет. В большой семье жить всегда сподручней, сыны мои завсегда выручат, старуха и Пелагея с дитем Дарье помогут. Да, что гутарить, тебе одному не управиться, сам знаешь…

После этого разговора Афанасий всю ночь не спал, подымался с лавки, выходил во двор. Молодой пес, прихрамывая на заднюю ногу, подходил, терся носом об его колени, вертел хвостом. Дарьюшка ни о чем не спрашивала, ждала, когда муж решит. На третий день Афанасий сказал жене, чтобы собирала пожитки.

- Вот и добре, - радостно молвила Дарья, - нам там сподручнее будет, родичи рядом, всегда помогут, да и дитятям среди людей расти надобно.

Место для избы Афанасий выбрал на самом краю села, ближе к лесу. Пафнутий увещевал его ставить дом рядом с ними, но уперся зять, не сдвинуть. Махнул рукой старик, делай, как знаешь.

В конце мая избу разобрали, к концу августа всем миром справили дом на новом месте. Все это время жили Медведевы в родительской семье. Там Дарьюшка и родила сына, крестили его Игнатом. Мать и сестра Пелагея помогали с младенцем, легче было Дарьюшке в родимой семье. А Афанасий тяготился, все чувствовал себя нахлебником. Поэтому, как избу собрали, Афанасий сразу перебрался в свой дом. Женка радовалась малому сыну, житью на новом месте рядом с родными. Дочке тоже нравилось жить в селе, играть с сестрами, смотреть за малым братцем.

Покончив с домом, Афанасий решил заняться глиняными делами. К тому времени левая рука перестала болеть, и пальцы вернули свою подвижность, Афанасий приноровился делать глиняные штучки на продажу. Начал он с горшков, лепил их из глиняных ободков, которые накладывал один на другой, выравнивал и слеплял вместе. С этим управлялся бывший охотник двумя руками, но времени тратил на то много, и не всегда выходило у него сносно, часто приходилось переделывать, но Афанасий был упрям и не сдавался, и постепенно мастерство его росло. Так втроем они занимались гончарным делом: жена с дочкой лепили игрушки и фигурки, обереги, а муж – плошки, горшки и блюда.

В московском посаде сговорился Афанасий с одним гончаром, который держал там лавку, что будет отдавать ему свои поделки для продажи. Бойчее всего шла продажа дочкиных игрушек. Девонька была затейница, все что-нибудь придумывала. То песка какого цветного подсыплет в глину, то ракушек с Москвы-реки покрошит, то семян каких с бабкиного огорода. А фигурки какие придумывала! Зверей и птиц неведомых, сказочных, человечков смешных. А то догадала церквушки из глины лепить. Народ на торжище языками цокал, дивился невиданным игрушкам. Знакомец гончар подсказал бывшему охотнику, что надобно ему гончарный круг смастерить, научил как. Дома Афанасий несколько дней трудился над кружалом8, все-таки смастерил, и вскоре лепил он горшки и плошки справные, ровные, а дочка сподобилась их разукрашивать.

Также по научению опытного гончара для обжига посуды соорудил Афанасий в сарае с помощью шуринов отдельную печь из двух уровней: в нижний закладывались дрова, в верхний – обжигаемые поделки. Дела пошли шибче, жизнь в семье понемногу налаживалась. Дарьюшка завела грядки, на них растила репу, редьку, свеклу, капусту. В лесу собирали ягоду, щавель, сныть, грибы. На зиму заготавливали соленья. Только мясо и рыба к столу теперь бывали нечасто.

Через три года родился еще сын – Тимофей. Дарья занималась хозяйством, сыновьями. Афанасий стал мастером, его изделия уже знали в Москве, делали заказы. Дочка подросла и стала его главной помощницей в глиняных делах, вместе они возили на телеге свои изделия на торжище в Москву. Лодку он отдал одному из шуринов, саму выгребать против течения ему было тяжко.

Афанасий тосковал по лесу. Ночами ему снились сосны, елки, дубы, звериные тропы, непроходимые чащи. Дочка налепила ему всяких лесных зверей и птиц, стояли они на особой полке над лавкой. Были здесь зайцы, лисы, волки, кабаны и лоси. Афанасий брал их в руки, разглядывал, что-то вспоминал, бывало улыбался. То была радость для девки, жалела она отца.

Дочка тоже вспоминала лес. Иногда ходили они вдвоем на любимое место отца, было оно на вершине холма сразу за селом недалече от их нового дома, Афанасию хватало сил добраться до него. Ковылял он с палкой по тропе, которая шла наверх холма, останавливался для передыха, но, когда добирались они до его заветного места, будто силы от земли тамошней напитывали его, он откладывал палку и долго стоял смотрел окрест. Затем садились они на краю крутицкого обрыва, и каждый молчал о своем. Афанасий вспоминал, как он выгребал супротив течения реки до самого града, случалось заплывал в Аузу, как ловили они с Дарьюшкой рыбу и потом с уловом босые шлепали по ручью до дома. А дочка все разглядывала вокруг всякие цветочки и листья, чтобы выцарапать их потом на отцовских плошках.

Дочка любила глядеть на Москву. Ей град казался пригожим, стоял на высоком холме, за поднимающейся по нему крепостной стеной видны были церкви с маковками и крестами, княжеские и боярские палаты. Когда наплывал снизу с реки туман, казалось, будто град отрывался от земли и плыл по небу. Девонька сказывала всякие придумки, небылицы про этот сказочный небесный град, мастерица она была до этого. Отец слушал ее россказни, и вроде Москва, в которой он теперь по гончарным делам бывал часто и привык к ее тесным улочкам, уже не казалась ему такой неприглядной, как прежде, и благостно делалось ему на душе, забывал он про все горести и тяготы, и вроде отделялись они оба от грешной земли.