Ирина Савина – Крутицкое подворье (страница 2)

Джон молчал и выжидающе смотрел на шамана. Через довольно длительное время тот открыл глаза и поведал, что ему удалось разглядеть медведя и местность, где происходит схватка. Ему было явлено, что когда-то в незапамятные времена на одного из предков Джона в далекой северной стране было наложено проклятие. Однако, ни его причину, ни времени его наложения знахарь не смог разглядеть, как он объяснил: «Все будто в тумане… какое-то белое марево. Похоже это снег… да, много снега. Яснее не могу разглядеть… Слишком далеко…, где-то на краю мира. Даже силы Унгуда1 не хватает, чтобы преодолеть это расстояние». Но он разгадал сон как зов из прошлого, и когда Джон ответит на него, исполнив то, к чему он призывает, родовое проклятие будет снято.

Знахарь снова замолчал, внимательно посмотрел на Джона и неожиданно протянул руку, прикрыл ладонью один глаз Джона, затем переместил ладонь на другой глаз и снова что-то пробормотал на своем языке.

- У тебя глаза разного цвета. Дух Унгуда отметил тебя, он поможет тебе. В своих снах ты возвращаешься в магическое место и в те моменты, которые могут дать тебе доступ к силе. Но только дух управляет способом, которым ты сможешь распутать узлы своей жизни и найти в ней новые начала. Если ты хочешь освободиться от злых чар, тебе надо поехать в эту далекую снежную страну, сыскать то место, где ты сражаешься во сне со страшным зверем, и именно там ты найдешь ответ на вопрос и сможешь избавиться от проклятия.

Почти всю обратную дорогу супруги молчали, оба были под сильным впечатлением от встречи с шаманом. Однако впечатления их были разными: женщина была напугана и растеряна, а муж был задумчив, он прокручивал в голове странные слова ясновидящего и чувствовал в них какой-то пока непонятный ему смысл.

На следующий день домой к Медведефф пришел Пол, и троица обсуждала визит к шаману. Сначала Лизи и Пол высмеяли сказки старого знахаря и сочли безумством ехать в Россию искать невесть что, Джон своего мнения не высказывал. Но медведь приходил к Джону во сне и драл его плоть. Тело страдальца было покрыто синяками от ночных сражений, темные круги под глазами и изможденное лицо наводили на мысль о тяжелой болезни. Но Джон был здоров, врачи разводили руками, Пол чувствовал себя виноватым, поэтому, когда в бизнесе Медведефф возникли серьезные проблемы, именно друг-психотерапевт посоветовал Джону все же съездить в Москву. Свою рекомендацию он объяснил тем, что хуже не будет, а знакомство с прародиной может пойти Джону на пользу, а, может, он и, действительно, что узнает про свое прошлое. Так Джон оказался в самолете.

Зеленая глава. Крутицкое урочище

Холм, лес, река

Еще несколько шагов и Афанасий добрался до самой верхней точки холма. Это было его любое место в Крутицком урочище, отсюда открывался вид во все стороны, куда не глянь. Простор был кругом, весь мир находился у ног Афанасия, и он ощущал себя его хозяином. Внизу текла река Москва, справа в нее впадала Сара2, далее - Ауза3, а вокруг стояла древняя, обширная, еще не тронутая топором лесная глухомань.

Далее вверх по реке на холме виднелась Москва. Ее Афанасий не любил. Глядя на сей град, он тяжко вздыхал и думал: «Испоганили грешные люди красоту божьего творения. Прежде-то холм был покрыт дубами да соснами, от коих теперь ничего не осталось». Афанасию казалось, что Москва портит весь вид, поскольку представляла собой безобразную груду неказистых домишек, частью заключенную в сломанной ограде, частью переброшенную через нее, все это было обхвачено остатними кусками леса, из которого кое-где выглядывали низенькие каменные церкви. Этот муравейник домов и церквей, по которому в разные стороны, как попало, было проведено несколько дорожек, на которых крыша одного дома почти сходилась с крышею другого. От этой тесноты пламя так часто пожирало всю Москву. Кругом Москву обсели многочисленные села, слободы и пригородки, отделенные от нее то полями, то лесом и кое-где державшиеся за нее нитями длинных концов.

Афанасий бывал в граде и всякий раз дивился тесноте, убогости и суетности тамошней людской жизни. Все там было ему не любо – шум и гам, толкотня, зловонье от большого скопления народа, торгующего на таком малом клочке земли всякой живностью и прочим потребным в хозяйстве добром. Не было там простора, покоя и очарования, как в лесу.

Подмечая быстрый рост Москвы, Афанасий горевал о том, что окрестная лесная глушь обречена гибели, поскольку с краев обгрызают ее, непрестанно обкрамсывают плугами и топорами люди. Река Москва была вся покрыта плывущими по ней бревнами для беспрерывного строительства. Правда, летом река придавала городу и округе много красоты извилинами берегов своих, покрытых вековыми дубовыми и сосновыми лесами, перемежающимися светлыми изумрудными лугами и темными болотцами.

Постоял Афанасий, полюбовался широким небом и замоскворецкими далями, стараясь не глядеть на Москву, затем вскинул за плечи мешок с тушками зайцев, которые достал из расставленных им намедни силков, и поворотил домой.

Афанасий был охотником, жил с женой Дарьюшкой и малой дочкой в небольшой избе в лесу недалече от села Крутицы. Познакомились они с Дарьей случайно в суконной лавке в московском посаде, куда зашел охотник купить новую рубаху взамен совсем износившейся. Выбрал, как обычно, самую простую, серую и уж хотел было уходить от прилавка с покупкой, но тут рядом появились три девицы-подружки хохотушки-веселушки. Вокруг прилавка сразу стало будто свободнее и светлее. Одна из девиц смеялась так звонко и хорошо, что Афанасий забыл про рубаху и искоса поглядывал на пригожую обладательницу беззаботного смеха. Молодайки заметили его интерес, пошушукались между собой, затем приблизились к Афанасию и стали смеяться над его обновой, говоря, что такой видный парень, а покупает такую невзрачную рубаху. И так они веселились, что лесовик наш, неопытный в общении с девками и потому робевший, совсем растерялся, смутился и стоял в нерешительности. Тут Дарьюшка, это была она, пожалела его, перестала смеяться, ласково и заботливо уговорила его купить красную рубаху.

Теперь Афанасий на охоту ходил в красной рубахе, и чем дальше, тем больше она ему нравилась. А вскоре он с удивлением заметил, что все время думает о девице, которая уговорила его рубаху купить. На следующей неделе отправился охотник к суконной лавке снова, но девицы там не встретил. Не встретил он ее и через неделю. Грустный возвращался Афанасий домой на лодке по реке Москве, как вдруг, проплывая мимо Крутицкого холма, услыхал с берега знакомый смех. Бабы стирали белье в реке, и охотник узнал среди них Дарью. Через месяц они обвенчались.

Хоть женились они по взаимности, но приладились друг к другу нескоро, очень уже разными оказались. Афанасий всю свою прежнюю жизнь был бирюком, тяготился присутствием людей, не любил шума, пустых разговоров; а Дарья, хоть не была болтлива, как многие бабы, но к людям тянулась и хорошо ей с ними было.

Поначалу все пыталась она говорить с мужем, рассказывала ему про дела и заботы свои в его отсутствие, задавала вопросы всякие, на что он, молча, вставал, брал свой заплечный мешок и выходил из избы, возвращался домой через пару дней. Сначала баба пугалась, куда муж пропал, что с ним стало, да и страшно ей одной в доме было – лес кругом, ни одной души. Потом привыкла. Дел по хозяйству было много, хлопотала она весь день, а чтобы нескучно было, стала петь. Голос у Дарьи оказался не сильный, но ласковый и задушевный. Из-за этого ее пенья отчуждение между мужем и женой постепенно и прошло. Афанасию нравилось ее пенье. Когда пела Дарья, мужик что-либо мастерил и все поглядывал на нее, а то и совсем забывался, прекращал работать и только слушал. Понемногу стали они разговаривать промеж собой, она снова начала смеяться, он учился рассказывать, а она терпеливо ждать и слушать. Так и жили они в ладу, без сор. Был Афанасий высок, крепко сложен, при этом быстр в движениях и ловок. Дарье нравилось его суровое, неулыбчивое лицо, на котором сосредоточенно жили внимательные глаза, в густой бороде прятался твердый подбородок. Когда он говорил с людьми, что прежде случалось совсем редко, то всегда опускал глаза долу, лишь изредка вскидывал их на лицо собеседника и тут же опять прятал вниз, поэтому Дарья не сразу разглядела, что глаза у него разноцветные – один голубой, другой коричневый, а промеж них гнездились две глубокие вертикальные морщинки, как колеи на разбитой осенней дороге. Сама она была ладная, быстрая, работящая и веселая. А когда родилась дочь, то Афанасий неожиданно для себя крепко привязался к ней, стал чаще улыбаться, мастерил всякие игрушки и разговаривал с ней. И оказалось, что вовсе он не бирюк, а просто прежняя лесная жизнь не требовала от него умения общаться с людьми, заботиться о них и радоваться этому.

Охотник промышлял дичь и всякого зверя, коего в окрестных лесах было премного, - зайцев, белок, лис, волков, лосей, кабанов. Трофеи сбывал в Москве на ярмарке и в ближнем селе. Тем семья и жила. Не бедствовали, в сенцах всегда были дичь и рыба, летом овощи с Дарьюшкиного огорода, зимой соленья.

Встречался Афанасий и с медведями, вернее с медведицами, когда по заказу московского князя добывал медвежат. Мать защищала их яростно, но охотник был умелым, сильным и ловким и всегда побеждал в схватке. Благодаря этому прослыл Афанасий в округе опытным медвежатником, что было высшей оценкой охотничьего мастерства. Добытых медвежат целый год специальные люди обучали всяким потехам, и дальше развлекали они князя и посадский люд. Медвежьи потехи Афанасий не одобрял, считал, что терзать зверей для забавы негоже, а убивать зверя можно только, чтобы поддерживать собственную жизнь. Но за медвежьи заказы брался, нужно было зарабатывать на нужды семьи.