Ирина С – Эгоист (страница 3)

Сначала ты боишься теней, потом ты начинаешь ненавидеть всех, кто не боится, а в конце — ты презираешь саму жизнь за то, что она посмела продолжиться после того, что с тобой сделали.

Соломинка тоже пойдёт по этой дороге, я это чувствую. Она тоже научится кусаться, строить империи на своей боли и изменять мужу — просто чтобы доказать себе, что её тело принадлежит ей, а не тому ублюдку из прошлого. Но это иллюзия. Тело всё равно остаётся в той комнате с кафельной плиткой. Но у неё есть шанс излечиться. Если я не вмешаюсь.

Я завёл мотор, наблюдая за девчонкой. Она стояла на пустом пятачке у депо.

Такси мигнуло фарами и утянуло её в серую хмарь города. Она уехала, но её запах — этот невыносимый запах загнанного зверя — остался в салоне. Он впитался в обивку сидений, в перемешанный с пылью линолеум, в мои собственные поры.

Снова на маршрут. Снова в город. Мой график — это тюрьма. Я заперт здесь до позднего вечера.

На следующей остановке вошла толпа. И с каждым вошедшим «белая комната» внутри меня содрогалась.

«Марина...» — я зациклился, это имя пульсировало в висках в такт работе двигателя. Я затянулся остатком сигареты. До конца смены было ещё девять часов. Девять часов я должен был возить людей, чувствовать их мелкие обиды и великие трагедии, пока моя собственная жизнь истекала кровью где-то на другом конце города.

В салон зашёл старик. От него веяло глубоким, спокойным одиночеством; я на секунду замер. Это было похоже на ту тишину, которую я искал. Я потянулся к этому ощущению, пытаясь закрыться от сообщения Марины: «Петя, прости. Сегодня уезжаю в Питер! Поговорим в выходные. Не звони, я сама наберу».

«Господи, дай мне сил просто крутить этот руль», — прошептал я.

День тянулся. Город всасывал и выплёвывал людей, а мой автобус был всего лишь стальной веной, по которой пульсировала чужая тревога.

В час дня город изменился. Закончилась первая смена в школах. Автобус наполнился детьми. Это был мой единственный легальный наркотик. Я перестал курить и просто дышал. В салон ввалилась орава первоклашек, и «белая комната» внутри меня засияла. От них исходила надежда — густая, обволакивающая, как парное молоко. Я перебирал её оттенки, как коллекционер: вот надежда мальчика с портфелем-трансформером — пахла новыми тетрадями и верой в то, что он станет каким-то супергероем; вот девочки с косичками — тонкая, лимонная: о том, что мама сегодня не забудет купить мороженое.

Это был неиссякаемый сгусток света.

В нём не было второго дна; не было измен и абортов.

Только чистое «завтра».

Я наслаждался.

Я подставлял лицо под эти невидимые лучи, чувствуя, как они выжигают копоть, оставленную Дмитрием и Мариной.

В два часа дня первая смена сменилась второй.

Новая волна детей; новый прилив света. Я вёл автобус мягче, боясь расплескать это сияние.

И в этом свете я вспоминал, когда потерял свою надежду.

Это случилось позже.

В кабинете врача; когда Марина в третий раз сказала: «Петя; не сейчас. У меня тендер; у меня контракт; мы ещё успеем». В тот день я понял; что моей эмпатии мало; что я могу забрать её боль; но не могу дать ей свою силу.

Моя надежда тогда просто тихо вышла на остановке и не вернулась.

Я остался один на один с Богом; который молчал; и с женой; которая медленно превращалась в успешный; дорогой труп.

— Конечная! — объявил я; чувствуя; как дети высыпали наружу; забирая с собой надежду.

Салон снова начал заполняться взрослыми. Серое; тяжёлое месиво из мелких забот и крупных разочарований потекло по проходу. Я потянулся за следующей сигаретой.

Вечер обещал быть долгим.

Дома меня никто не ждал — мой главный успех и мой самый сокрушительный провал. Моя «соломинка»; которая так и не смогла стать деревом; укатила по делам.

Последний рейс в 20:00 — это всегда путешествие по дну океана. В салоне только тени; пахнущие перегаром и полуночным унынием. Город засыпал, сворачиваясь калачиком в своих бетонных коробках. А я продолжал крутить руль, пытаясь не слушать. как в пустой голове гуляет эхо прошедшего дня.

Я вспоминал Дмитрия.

Нашего маленького Митьку! который в детстве был моей тенью. Он ходил за мной хвостиком. В буквальном смысле наступая на пятки. Если я прыгал в лужу — он прыгал следом. Если я замирал; оглушённый внезапным приливом чужой боли, он замирал тоже. Смешно морщил нос и пытался скопировать выражение моего лица. Он повторял мои жесты, мои слова, мои интонации. Тогда я думал что это братская любовь. Теперь я знаю он просто тренировался. Он учился имитировать человечность. Глядя на меня как на пособие по биологии. Мой дар был для него картой сокровищ; которую он со временем научился читать лучше автора. Пока я впитывал яд; он изучал химический состав этого яда; чтобы потом разливать его по бутылкам и продавать. Его «лошара» в мессенджере — это не просто оскорбление. Это приговор человеку который умеет летать, но предпочитает водить автобус. Но я всё равно его люблю и чувствую вину за то что не увидел вовремя кто он что он.

В 23:00 я загнал старый «ЛиАЗ» в бокс. Железо остывало с характерным щёлканьем, похожим на тиканье бомбы. В гараже пахло маслом и соляркой — честными запахами усталости. Я подошёл к своей машине: огромный, вызывающе дорогой кроссовер, сверкающий лаком даже в тусклом свете ангара. Марина навязала мне его год назад.

— Ты не можешь ездить на этом ржавом корыте! Петя! — кричала она, швыряя ключи на стол. — Люди смотрят! Мои партнёры смотрят! Ты позоришь меня!