Ирина С – Эгоист (страница 4)

Да, она стыдилась меня, стыдилась моих замасленных рук и форменной куртки, но она никогда не просила меня уволиться по-настоящему, потому что в глубине души, за всеми своими миллионами и загулами, она до ужаса боялась одиночества, я был её единственным якорем, единственным, кто знал её «до», того как она стала стеклянной. Она ненавидела меня за то, что я видел её насквозь, и любила за то же самое.

Любовь — странная штука. Ремарк писал, что любовь не терпит объяснений, ей нужны поступки. Моим поступком было ежедневное возвращение в наш персональный ад. Я любил её вот так — через боль, через прощение, через молчание.

Я сел в кожаное кресло, которое всё ещё пахло «новым автомобилем». Мой «эгоизм» сегодня был на пределе. Я хотел просто закрыть глаза и исчезнуть.

И тут я почувствовал.

Это не был голос.

Это не был запах.

Это была вибрация воздуха, тонкая и вибрирующая, как натянутая струна.

Знакомый фон — стыд, перекипевший в гнев, и густое, тёмное презрение.

Соломинка.

Она стояла у ворот депо, в тени фонаря. Я ещё не видел её лица, но уже знал: она ждала именно меня. Её присутствие ударило в моё «безмолвное ощущение Бога» как камень в колокол.

Но самым страшным было другое.

В тот момент, когда я повернул ключ в зажигании, я осознал: она тоже меня чувствует.

Она не просто видела водителя автобуса, она уловила мой «радиосигнал», мою тишину, мою связь с той самой чистотой, которую она утратила.

Она сделала шаг из тени.

В её глазах больше не было пустоты, там горел холодный огонь существа, которое решило, что больше никогда не будет жертвой.

Я заглушил мотор.

Ночь перестала быть тихой.

Глава 3.

Резонанс

Ночь в депо пахла бензином и озоном. Гроза висела в воздухе, но не решалась пролиться.

Я вышел из машины, и тяжёлая дверь кроссовера глухо хлопнула. Соломинка стояла, прислонившись к бетонному забору. Её трясло. Я чувствовал, как от неё расходятся волны — невидимые, тяжёлые, как удары молота по наковальне.

Старый цепной пёс у ворот вдруг зашелся в безумном, захлёбывающемся лае.

А потом из каморки выскочил Степаныч. Наш сторож, тихий старик, который обычно и мухи не обидит. Но сейчас его лицо было багровым, вены на шее вздулись. В руках он сжимал тяжёлую железную монтировку.

Он не понимал, что делает. Он просто тонул в её ярости, которую она выплёскивала в эфир, сама того не сознавая.

— Пошла вон! — закричал он, замахиваясь железом. — Тварь! Шалава! Всё из-за вас... из-за тебя!

Он не знал её. Он видел её впервые. Но её гнев, смешанный с презрением, ударил в него, вытащив на поверхность всё его собственное застарелое дерьмо.

Я шагнул между ними.

— Степаныч, стой! Дыши! Это не ты! — мой голос был сухим. Я пытался удержать остатки своей Белой комнаты, но стены внутри меня уже начали вибрировать от её резонанса.

Степаныч не слышал. Он замахнулся для удара. И в этот момент я совершил поступок, который противоречил всему моему опыту выживания. Я не ударил его. Я развернулся и схватил Соломинку за плечи.

Это было как коснуться оголённого провода под напряжением. Белую комнату мгновенно затопило чёрной, маслянистой жижей её воспоминаний. Я увидел ту самую кафельную плитку. Услышал хриплое дыхание ублюдка. Почувствовал, как рвётся ткань её жизни.

— Замолчи! — закричал я ей прямо в лицо. — Успокойся! Ты убиваешь его!