Ирина Русанова – Славяне и их соседи в конце I тысячелетия до н.э. - первой половине I тысячелетия н. э. (страница 42)

Первые контакты населения Закарпатья с кельтами, как видим (рис. 3), могли иметь место еще в V–IV вв. до н. э. (меч с иксовидной рукоятью и наконечник дротика из Галиш-Ловачки, относящиеся соответственно к Латену А и В₁), но отчетливо они фиксируются для первой половины III в. до н. э. комплексом кургана XI в Куштановице, тем более что остальные находки сравнительно ранних латенских вещей так или иначе охватывают и этот период. Основная же масса находок приходится на ступень Ci (от середины III по середину II в. до н. э.): браслеты из полых полусфер, железные и бронзовые мужские и женские пояса-цепи, «расчлененные» среднелатенские фибулы, браслеты из сапропелита, большие ножи с кривой рукоятью. Менее репрезентативен набор ступени С₂ второй половины II в. до н. э. (стеклянные браслеты, нерасчлененные среднелатенские фибулы, графитированная керамика) и совсем слабо представлена ступень D (расписная керамика), хотя сам характер таких производственных центров, как Галиш-Ловачка и Ново-Клиново, лучше всего соответствует именно горизонту оппидумов в кельтском мире. А горизонт оппидумов охватывает главным образом ступени С₂ и D₁ (Godłowski К., 1977, s. 49–58).

Существование поселения Галиш-Ловачка в ступени D могли подтвердить находки позднелатенских фибул со сплошным приемником (Бiдзiля В.I., 1971, рис. 35, 7), но найдены лишь обломки, форма застежек неясна, а такие приемники имеют и фибулы римского времени. О наличии же в Галиш-Ловачке напластований более поздних свидетельствует находка массивной якоревидной литой фибулы III в. н. э. (Бiдзiля В.I., 1971, рис. 35, 8).

Исходя из всей совокупности материалов, можно думать, что проникновение некоторых групп кельтов в Закарпатье началось в первой половине III в. до н. э. Без их непосредственного участия вряд ли была бы возможна организация таких крупных производственных центров, как Галиш-Ловачка и Ново-Клиново. Прекратилась их деятельность скорее всего в связи с теми же событиями около 60 г. до н. э., когда перестало существовать и большинство полугородских промышленных центров-оппидумов в остальной Кельтике. На северном участке Карпатской котловины в это время активно действовали даки царя Буребисты, что фиксируется на соседних территориях Венгрии и Словакии сложением особого культурного явления — кельто-дакийского горизонта памятников, а в Закарпатье — основанием дакийской крепости на Тисе у с. Малая Копаня (Котигорошко В.А., 1981, с. 91).

Дискуссионной остается проблема о соотнесении в Закарпатье местной куштановицкой культуры предшествующего времени и латенской. С одной стороны, на памятниках латенского времени отчетливо прослеживается наследие куштановицкой культуры, прежде всего в формах лепной керамики и в обряде погребения. Можно было бы говорить лишь о влиянии латенской культуры на куштановицкую. Но, с другой стороны, кельтские элементы в Закарпатье представлены значительно обильнее, чем в круге латенизированных культур — пшеворской, оксывской, зарубинецкой и поянешти-лукашевской, действительно подвергавшихся лишь влиянию кельтской культуры.

Процессы, протекавшие в Закарпатье, скорее сопоставимы с теми, которые происходили и на других территориях непосредственной кельтской экспансии — на Балканах, Пиренейском полуострове, где складывались смешанные кельто-иллирийские, кельто-иберийские культуры и не всегда можно отличить местные элементы от пришлых (Godłowski K., 1977. в. 88, 93, 98-104). Измерить же реальную роль и численность местного населения и пришлого на имеющихся материалах Закарпатья не представляется возможным.

Иначе складывались отношения с кельтами у племен, живших к востоку от Карпат. Можно наметить несколько этапов этих отношений, каждый из которых имеет свою окраску.

Самый ранний этап фиксируется находками вещей горизонта Духцов-Мюнзинген в «рубчатом стиле», которые могут относиться еще к ступени В1, к первой половине — середине IV в. до н. э. В.Е. Еременко обратил внимание на достаточно широкое распространение в Северном Причерноморье «рубчатых» браслетов. Его каталог насчитывает 26 пунктов. Они известны и в Поднестровье (Ганiна О.Д., 1984, рис. 6, 4; Sulimirski T., 1931. Pl. XXIX, 1, 2; Пастернак Я., 1932, с. 36), в ряде скифских погребений Поднепровья (Петренко В.Г., 1978, табл. 44, 8, 9, 12–15), на памятниках милоградской культуры (Мельниковская О.Н., 1967, рис. 32–34) и далее на северо-восток в днепро-двинской (Шмидт Е.А., 1976, рис. 22, 1; 50, 17, 19, 26, 28; Третьяков П.Н., Шмидт Е.А., 1963, рис. 12, 27, 28; 14, 4, 5) и даже в дьяковской культурах (Кухаренко Ю.В., 1959а, № 121; Крис Х.И., Чернай И.Л., 1980, рис. 3, 6). Отливка браслетов производилась на месте, формы для них обнаружены в Ольвии (Фурманська А.I., 1958, с. 60–65; Лейпунська Н.О., 1984, с. 68–74), на Моховском (Мельниковская О.Н., 1967, рис. 58, 8) и Чаплинском (Кухаренко Ю.В., 1959а, № 74) городищах. Конечно, такие украшения могли возникнуть и конвергентно. Известны «рубчатые» браслеты и раньше, в эпоху Галынтата, так что при случайных находках не всегда есть возможность определить их дату, но совпадения местных дат с латенскими заставляют задуматься. Тем более что в середине IV в. до н. э. контакт скифов царя Атея с кельтами, судя по общеполитической ситуации, был вполне возможен. Гипотезу эту могли бы подтвердить находки «рубчатых» духцовских фибул, хотя выявление их в Дублинах и Тростянице (Амброз А.К., 1966, табл. I, 2; Никитина В.Б., 1964, рис. 15, 9), на памятниках поморской культуры предполагает возможность и иного пути проникновения этих латенских импортов. Именно на ступени B₁ кельты появляются в Силезии, на юго-западных границах поморской культуры. Могли бы подтвердить гипотезу и гривны Мельниковки, Макарова Острова, Пекарей, если бы их датировку удалось сузить. Пока же они датируются всем периодом горизонта Духцов-Мюнзинген и поэтому с тем же основанием могут быть отнесены и к следующему этапу, характеризующемуся прежде всего находками духцовских фибул с гладкой спинкой ступени В_2a. Хронологическая позиция последних такова, что допускает разные трактовки. В начале своего бытования они вполне могли попасть в Причерноморье с импульсами, отмеченными выше, а конечная фаза их бытования совпадает с максимумом кельтской экспансии на востоке около 280 г. до н. э. (оккупация Фракии, поход на Дельфы, захваты в Малой Азии). Не исключено, что на этой волне экспансии отдельные кельтские отряды забрасывало и в Северное Причерноморье, где после разгрома скифов сарматами, очевидно, была неустойчивая политическая ситуация. Во всяком случае о том, что отдельные носители духцовских фибул добирались до Полесья, свидетельствует погребение в Залесье, в устье Припяти.

Следующую хронологическую группу образуют находки ступеней В_2b и С₁: фибула из Калфы, «пауковидные» фибулы с «фальшивой» пружинкой, браслеты из сапропелита. Истоков этого импульса могло быть два. Во-первых, наемники на службе у боспорского царя Левкона II (240–220 гг. до н. э.), чеканившего для расплаты с ними специальные монеты с изображением кельтского щита (Шелов Д.Б., 1953, с. 30–39; 1954, с. 58–70). С наемниками, вероятно, попадают кельтские фибулы в Пантикапей (Амброз А.К., 1966, табл. I, 8, 9). Во-вторых, галаты декрета Протогена. В это время уже существуют латенские памятники Закарпатья, основание поселения в Бовшеве может быть археологическим отражением того движения кельтов на восток, продолжения которого так опасались жители Ольвии.

На рубеже III–II вв. до н. э. в Северном Причерноморье и Прикарпатье складывается, по всей вероятности, сложная этнополитическая ситуация. Ее фиксируют и декрет Протогена, и первые известия источников о появлении на Балканах и в Нижнем Поду навье отрядов «бастарнов-пришельцев». Галаты, по сообщению ольвийского декрета, выступали в союзе со скирами. Это загадочное племя позже поминается Плинием (IV, 96), а в эпоху Великого переселения народов постоянно действует в составе различных группировок германских племен (Иордан, с. 242, 266, 275, 279).

Сложное переплетение разнообразных культурных взаимодействий отражают и чеканные пластины комплекса из Бобуечи, хотя хронология комплекса пока не совсем ясна. Шлем из него датировали IV в. до н. э. (Черненко Е.В., 1968, с. 87, 89), конский налобник — III в. до н. э. (Симоненко А.В., 1982, с. 237–245), а сопоставление изображений с котлом из Гундеструпа II–I вв. до н. э. позволяет думать о возможности еще несколько более поздней датировки. В котле из Гундеструпа исследователи видят изделие какого-то кельто-фракийского мастера (Klindt-Jensen О., 1961; Horedt К., 1967, s. 134–143), а человеческие маски на бобуечских пластинах перекликаются с искусством кельтов северной Италии (Megaw J.V.С., 1970, fig. 204; 205). С другой стороны, орнаменты в виду полудуг, «жемчужин», «звездочек» характерны для так называемых голштинских поясов ясторфской культуры, своеобразной североевропейской реплики кельтских поясов-цепей (Die Germanen…, 1976. Tatf. 11; Godłowski К., 1977, tab. XIII, 1).

Проникновение каких-то групп выходцев с северо-запада в Причерноморье фиксируется в это время поселением Горошова (Пачкова С.П., 1983, с. 49–50), погребением в Круглике (Тимощук Б.А., Винокур И.С., 1962, с. 73–76) с типично ясторфским сосудом, находками так называемых гривен-корон (Кухаренко Ю.В., 1970, с. 33–35; Babeş М., 1985, p. 201, fig. 12) и «поморской» фибулы (Babeş М., 1969, p. 195–217), а также элементами ясторфской культуры, особенно ее губинской группы междуречья Одера-Нейсе, на ранних памятниках зарубинецкой и поянешти-лукашевской культур (Мачинский Д.А., 1966а, с. 82–97; Каспарова К.В., 1981, с. 66–72; Пачкова С.П., 1985, с. 17–25).