Ирина Ринц – Сыны Всевышнего (СИ) (страница 97)

Роман надменно выгнул бровь и хмуро уткнулся обратно в книжку. Видно было, что объяснения Мюнцера ему ох, как не понравились…

— Может быть, Вы говорите о том, что знаете, — отозвался он после неприятной паузы. — У меня другой опыт.

— Какой же интересно? — оживился Мюнцер. — Может, чаю? За чаем и расскажете… — Он засуетился, убирая со стола книги, и Роман встал, чтобы помочь ему.

Вдвоём они быстро управились с сервировкой и вскоре уже сидели за круглым столом, покрытым старомодной кружевной скатертью, под бахромчатым абажуром, низко нависающим над столом, и пили ароматный крепкий чай из белых чашек прекрасно сохранившегося ленинградского фарфора.

— Вы собирались что-то рассказать… — мягко напомнил Исаак Израилевич.

— Ничего особенного, — нахмурился Роман. — Просто согласно моему личному опыту, «богом», как Вы говорите, делает человека знание.

— Вы сейчас какое-то специфическое знание имеете в виду? — с невинным видом уточнил Мюнцер.

— Почему «специфическое»? — ещё больше помрачнел Роман.

— Потому что слова Торы — это тоже знание. Только другого… хм… качества.

— Хорошо. Могу конкретизировать. Знание о том, что мир — это энергия, даёт возможность человеку эту энергию преобразовывать, управлять ею, менять частоту вибраций, а, значит, владеть миром и быть хозяином самому себе. Я могу сделать так, что Вы увидите мир вокруг, как совокупность энергетических потоков и вибраций, а Вы чем докажете свои слова?

— Наверное, не стану умирать «кеадам» (3), — с лукавой улыбкой ответил ему Мюнцер.

3 Как человек — (древнеевр.).

— Но ведь ОН тоже умер! — не выдержал Роман.

— Он умер, чтобы воскреснуть. Он сотворил своей смертью невообразимое. Для нас. Он выкупил нас всех у смерти. Представьте, сколько энергии высвобождает добровольная смерть невинного человека! А Бога? Безгрешного Сына Божьего?

При этих словах Роман вдруг сильно побледнел и рванул ворот неизменно чёрной рубашки. Лоб его покрылся бисеринками пота, он задыхаясь, навалился грудью на стол.

— Не понимаю… Как будто чёрная ткань перед глазами… Не могу от неё избавиться… — отрывисто выдохнул он, вцепившись побелевшими пальцами в столешницу и сминая вязаное белое кружево скатерти. — Постоянно её вижу, постоянно…

Мюнцер уже стоял рядом с Романом и глядел на него с сочувствием и жалостью.

— Вам надо отдохнуть, молодой человек. — Он положил свою старческую руку на голову Романа и легонько погладил его тёмные волосы едва заметным движением пальцев. — Закройте глаза. Всё пройдёт. Это не страшно…

Эти слова было последнее, что Роман услышал, проваливаясь в глубокий, безмятежный, крепкий сон.

Проснулся он в кресле — посвежевший и отдохнувший — и никак не мог вспомнить, почему уснул. Вернулся к столу. Они выпили с Мюнцером ещё чаю. Очень мило побеседовали при этом. Потом тепло попрощались до следующего занятия. Правда Исаак Израилевич глядел в прихожей на своего ученика как-то уж очень печально и задумчиво. Роман хотел было спросить, почему, но передумал: мало ли — просто устал человек!

— Ну, говорил я тебе, что долго скрывать своё варварское вторжение в его сознание вам с Бергером не удастся? — терпеливо вздохнул Радзинский, протягивая Аверину скомканную голубую рубашку.

Николай Николаевич встряхнул её и тщательно расправив, развесил на верёвке.

— Ну, кто же знал, что он такой уникум! — неохотно отозвался он. — Всё, или ещё что-то осталось?

Викентий Сигизмундович заглянул в тазик:

— Носки ещё. Если хочешь, я сам их повешу. А, насчёт, «уникума» — я знал. Я целый год тебе об этом твержу! Но ты, как капризная принцесса, Коль! Уши руками зажал, глаза зажмурил и каблучками в истерике топаешь всякий раз, когда я об этом заикаюсь!

— Ты… — Как не был Аверин возмущён этой предательской речью, вежливое удивление на лице — вот всё что он себе позволил. — На. Сам повесь, — он сдержанно швырнул мокрыми носками в Радзинского и с бесстрастным лицом покинул балкон.

Викентий Сигизмундович отставил тазик в сторону и пошёл следом за Авериным.

— Никуся, ты за «принцессу» обиделся? Да? — понимающе усмехался он. — Беру свои слова назад. Могу заменить «принцессу» на «ребёнка» — суть та же. «Как капризный ребёнок» — такой вариант тебя больше устроит?

— Нет! — Николай Николаевич резко затормозил и развернулся на сто восемьдесят градусов так неожиданно, что Радзинский практически врезался в него и Аверин не упал только потому, что Викентий Сигизмундович машинально придержал его за плечи. — Оскорбительна суть, а не только форма твоего… заявления! — непреклонно стряхивая его руки со своих плеч, звенящим от напряжения голосом заговорил Аверин. — По-твоему выходит, будто я из личной неприязни принижаю достоинства твоего любимого Ромы! На самом деле — и ты прекрасно об этом знаешь — я каждый раз останавливаю тебя, когда ты начинаешь его восхвалять, просто потому, что мне страшно! Меня охватывает паника всякий раз, когда я вспоминаю, какого монстра мы пригрели! И у меня сердце кровью обливается, когда я наблюдаю, как тяжело приходится с ним Кириллу! Поэтому — да, я рад, что какое-то время тот сможет пожить спокойно, как он этого, несомненно, заслуживает!

Радзинский слушал Николая Николаевича с такой жалостью и с таким горячим сочувствием, что любой другой на месте Аверина непременно счёл бы себя смертельно оскорблённым тем откровенным снисхождением, которое сквозило в его взгляде.

— Ну, Коль, ну, прости, — наконец, пробасил он виновато. — Не хватало ещё нам поссориться. Коль, я тебя умоляю… — просительно сказал Викентий Сигизмундович и протянул к Аверину руки.

Николай Николаевич смерил Радзинского всё ещё гневным взглядом, но потом со вздохом шагнул ему навстречу и обнял, прижавшись щекой к его могучей груди. Радзинский удовлетворённо хмыкнул и, в свою очередь, крепко обхватил Аверина руками и потёрся носом о его макушку.

— Вот и славно, — бархатисто мурлыкнул Викентий Сигизмундович. — А по поводу Шойфета… Я только хотел обратить твоё внимание, что у него всё не как у людей. Он видит тот блок, который поставил ему Бергер, причём видит его именно в тот момент, когда тот начинает работать. Ты мог предположить что-нибудь подобное? Лично я потрясён. Шойфет, несомненно, великолепно натаскан замечать любого рода магическое воздействие, которое может быть на него оказано. Просто он ребёнок ещё и сам этого не понимает. Помнишь, он увидел рудневскую привязку до того, как тот реально её сделал? Нам стоит это учитывать.

— Кеш, я на пенсию хочу. Я так устал… — вдруг жалобно прошептал Аверин, теснее прижимаясь к Радзинскому.

— Ко-о-ля… — нервно засмеялся Викентий Сигизмундович. — Побойся Бога! Ты… мальчик ещё!

— Ничего, что я седой?

— Коль, вот честно — я даже не заметил, как ты поседел! Светленьким был, светленьким и остался! А, насчёт того, что устал — потерпи немного. Скоро каникулы. Будешь у меня только есть, спать и гулять. И книжки читать только для развлечения!..

====== Глава 98. Свои люди… ======

— Извинения приняты? — Роман с улыбкой указал на обмотанные вокруг рудневского запястья сапфировые чётки.

— Ты само очарование, Роман Аркадьич! Как можно долго на тебя сердиться? — криво усмехнулся в ответ Руднев. Он был морально готов к этой встрече. Но его тело — увы! Во-первых, Андрея Константиновича — нет, не тошнило в присутствии Романа, хуже — он задыхался. Во-вторых, рассудок твердил, что перед ним — московский подросток, сын его однокурсника, мальчик с не очень хорошими наклонностями, однако всё же мальчик. Но тело ясно ощущало, что перед ним — Повелитель, его — Руднева — Наставник, существо очень опасное, могущественное и жестокое.

Похоже, Роман прекрасно понимал, что происходит с боссом, потому что любезно предложил ему сесть в кресло, а сам отошёл в противоположный угол аверинского кабинета и остановился возле книжного шкафа чёрным зловещим силуэтом.

— Не думайте, что я переоценил свои силы, — обратился он оттуда к господину адвокату. — Я бы справился. Я знаю, как изменить направление. Я бы зацепился за Карту.

— Ну, конечно, во всём виноват я. Кто бы сомневался… — сухо откликнулся Руднев.

Ох, как Роман Аркадьич взвился! Как гневно сверкнул глазами! Хорошо, что сумел притушить свои эмоции… Но Андрею Константиновичу хватило и этой дозы романовой агрессии — он сразу сдержанно схватился за сердце.

— Николай Николаевич! — тотчас крикнул Роман. Аверин с книгой в руке немедленно возник на пороге. — Можно Вас попросить поприсутствовать?

Николай Николаевич скользнул внимательным взглядом по напряжённой спине Руднева и смиренно кивнул:

— Конечно, Рома.

Он сел в соседнее с рудневским кресло, как можно ближе к господину адвокату, и деликатно положил свою ладонь на серый рукав его пиджака.

— Ладно. Я виноват, — усмехнулся Роман. — Я должен был всё предусмотреть. — Он неспешно приблизился, пристально наблюдая за рудневской реакцией и, убедившись, что всё в порядке, взял стул, поставил его напротив босса, и сел по своему обыкновению на него верхом, положив локти на деревянную спинку. — А Вы похорошели и помолодели, Андрей Константинович, — неожиданно хмыкнул он. — Магия?

— Нет, Роман Аркадьич. Это смерть пошла на пользу моей внешности. Рекомендую, — любезно улыбнулся господин адвокат. — И я попросил бы — без фамильярности, — холодно добавил он.