Ирина Ринц – Сыны Всевышнего (СИ) (страница 74)

— Да ты же всегда насмехаешься!

— Тебя послушать, так я просто закоренелый циник какой-то!..

— Циник не циник, но безобидным мальчиком-зайчиком тебя могут считать только дураки.

— Спорить не стану… Кеш, ты опять одеяло на пол сбросил?! — Аверин с возмущённым возгласом приподнимается на локте.

— Оно само!.. — Радзинский пытается изобразить благородное негодование, но быстро сдаётся. — Ну, хорошо! Скажем так — я не стал ему препятствовать. Жарко мне!

— Так открой окно пошире!

— Чтобы ты утром с соплями проснулся? Благодарю покорно!

— Опять я виноват?

— Что значит — опять? Можно подумать я только и делаю, что претензии тебе предъявляю!

— Ладно, — обречённо вздыхает Аверин. — Иди сюда. Подушку только захвати. По пути можешь открыть все окна в квартире. С тобой я точно не замерзну — ты же как печка!.. — и он с тяжким вздохом падает обратно на подушку.

Радзинский бодро стучит в темноте рамами, отдёргивает плотные шторы. В комнате сразу ощущается лёгкое движение прохладного свежего воздуха. Прошлёпав босыми пятками в спальню, Радзинский роняет на постель свою подушку и довольный плюхается на спину рядом с Авериным. Удобно устроившись у него на плече и до подбородка укутавшись одеялом, Николай Николаевич ещё раз вздыхает, закрывает глаза и намеревается уснуть.

— Коль, — виновато шепчет Радзинский.

— Ну что ещё? — недовольно бормочет Аверин, не открывая глаз.

— Коль, пообещай, что не умрёшь раньше меня.

Аверин подскакивает и с изумлением всматривается в блестящие в полумраке глаза Радзинского.

— Кеш, ты спятил? Тебя в той комнате галлюциногенный комар укусил? Или ты по ночам всегда бредишь — я просто не замечал?

— Ты обещал не смеяться… — бархатистым баском упрекает Радзинский.

— Я разве смеюсь? Я в шоке!

— Ты не смеёшься — ты издеваешься. Это одно и то же.

Аверин, опираясь на руки, нависает над ним.

— Это от меня не зависит. Как я могу тебе обещать?

— А ты попроси.

— А сам чего не попросишь?

— Уже попросил.

— Ясно. — Аверин ложится обратно, снова устраиваясь на широкой груди Радзинского. — Обещаю попросить, — бормочет он.

— Смотри, не забудь!

— Забудешь такое — как же! — бурчит Николай Николаевич себе под нос. — А позже можно? — ворчливо спрашивает он через некоторое время.

— Нет, Коля, я за тебя волноваться буду! — обиженно восклицает Радзинский.

— Так ты, значит, хочешь, как в сказке: «Жили они долго и счастливо и умерли в один день»?! — Аверин слегка приподнимает голову и тут же роняет её обратно. — Можно тогда одновременно высвободить сознание — и в Нирвану! Как тебе такой вариант?

— Это слишком на самоубийство смахивает. И потом — не хочу я в Нирвану! Что я там забыл? Там тоска, наверное…

— Правильно. И Аделаида…

Радзинский начинает сотрясаться от беззвучного смеха. Аверин терпит какое-то время, потом тычет его кулаком под рёбра:

— Перестань. У меня от такой качки начнётся морская болезнь!

— Всё-всё! — заверяет Радзинский, вытирая выступившие от смеха слёзы. Он крепко обхватывает Аверина обеими руками, и закрывает глаза, честно намереваясь уснуть. Но через некоторое время снова раздаётся его сонный голос, — Коль, прекрати моргать. Твои ресницы мне шею щекочут.

— А? Хм… Я тут прикидываю: ты лет тридцать протянешь ещё — до девяноста? — задумчиво откликается Николай Николаевич.

— Ты собираешься ещё и сроки конкретизировать? — поражается Радзинский, сразу распахивая глаза. — По-моему, это хамство!

— А день смерти себе выторговывать — не хамство?

— Нет. У любого человека может быть своя маленькая слабость.

— Это я, что ли, твоя маленькая слабость? — подозрительно уточняет Аверин.

— Ты моё сокровище! — Радзинский целует Николая Николаевича в макушку. — И в архив с утра ты, а не я собирался. Можешь быть уверен — я не стану тебя будить — у меня рука не поднимется…

— И кто ты после этого?!

— Как — кто? Великий и Ужасный Доктор кукольных наук Карабас Барабасович… — фамилию сам придумай. Мне лень.

— По-моему светает уже, а я тут буду всякие глупости придумывать! — обиженно замечает Аверин. — И только попробуй — не разбуди!..

— Надуешься, и целый день будешь делать вид, что меня нет? — вкрадчиво интересуется Радзинский.

— Викентий! Я сейчас кусаться начну! — строго одёргивает его Николай Николаевич. — Быстро: закрыл глаза и уснул!

— Слушаю и повинуюсь, мой господин…

— Не ёрничай!

— А дышать можно?

— Можно. Но только дышать!

— Лейл менуха (1).

1 Спокойной ночи — (иврит).

— Да спи уже! — стонет Аверин.

В комнате, и правда, заметно светлеет. Уже отчётливо видны очертания мебели и роскошные волосы Радзинского, разметавшиеся по подушке. Он спит, крепко, как любимого плюшевого мишку, прижимая к себе Аверина. Николай Николаевич в полусне делает слабую попытку повернуться на другой бок, но суровая рука Викентия Сигизмундовича мощно фиксирует его на месте: не вздохнуть, ни шевельнуться. Николай Николаевич, смирившись, утыкается в него носом и отключается. Освободиться из собственнических объятий Радзинского у него не получится до самого утра — подтверждено экспериментальным путём…

====== Глава 73. Претензии сторон ======

Дверь скрипнула, и они оба замерли: Роман — на пороге, сжимающий дверную ручку, Руднев — с какими-то бумагами в руках у стола своей секретарши, которой (с ума сойти!) не было на рабочем месте.

— Я ждал тебя, — криво усмехнулся господин адвокат. Он отложил в сторону папку и встал, скрестив руки на груди — совершенно нехарактерная для босса поза, как отметил про себя Роман.

— Ну вот и хорошо, — закрывая за собой дверь, сказал он. Хотел — спокойно, но получилось — зловеще. — В кабинет меня пригласите?

— Отчего же нет? Входите, Роман Аркадьич.

Проходя мимо Руднева, Роман почувствовал, как его опахнула волна концентрированной ненависти и — нет, не страха — а брезгливости, отвращения и тоски, вызванной неотвратимостью предстоящей беседы. Роман скользнул удивлённым взглядом по застывшему лицу шефа: это кто кого должен здесь ненавидеть? Руднев взгляда не отвёл. Прищурился зло и презрительно скривил губы, как будто видел перед собой нечто на редкость омерзительное. Ну, ладно, сейчас разберёмся, чем ты так недоволен, пижон несчастный. Роман в ответ смерил шефа снисходительным взглядом и уверенно шагнул за порог кабинета.

— Я пришёл за диском, — без обиняков начал Роман и по-хозяйски, не дожидаясь приглашения, уселся в любимое рудневское кресло. Он сам не знал, зачем это сделал: внутри вдруг поднялась волна необыкновенной самоуверенности и опьяняющей властности. Он смотрел на стоящего перед ним Руднева, как на провинившегося слугу и не чувствовал при этом никакого душевного дискомфорта.

— Кто бы сомневался! — раздражённо процедил Андрей Константинович, но безропотно сел на диван напротив — туда, где обычно всегда сидел Роман. От него исходили импульсы лёгкого замешательства, непонятного смирения и злости. (Спасибо, Бергер, за этот чудесный дар внимать чужим чувствам!).

— Ну так как? Вы прекрасно знаете, что диск принадлежит мне — я его сделал, я его законный владелец…

— У меня его нет. — Руднев глянул на него равнодушно, и Роман с удивлением обнаружил, что босс, произнося эти слова, испытывает невероятное облегчение. — К Викентию Сигизмундовичу обратись со своей просьбой…

— Вы отдали им диск?! — Роман перегнулся через стол, пронзая шефа яростным взглядом. Он даже не рассматривал такой возможности: босс и Радзинский вместе. В его понимании Руднев всегда должен был оставаться противостоящей стороной, тем самым предоставляя Роману возможности для манёвра.

— У меня не было выбора. Так что — да, я его отдал, мой мальчик…