Ирина Ринц – Сыны Всевышнего (СИ) (страница 73)

— Фантазии не хватает представить? — сухо поинтересовался он, слегка тряхнув волосами.

Радзинский вполне предсказуемо захохотал: самозабвенно и жизнерадостно. А Руднев получил небольшую передышку.

Андрей Константинович сам был удивлён тем, что злой Карабас в этот раз совсем не был ему противен. Теперь, когда он выступал в роли папы — он оказался даже интересен. Конечно, он нервировал немного и ощутимо подавлял своей запредельной мощью, но даже запах его — что-то такое авантюрное, настоящее, замешанное на солёных морских брызгах, одуряющем аромате пахучих тропических растений и горьковатом дыме костра — будоражил, а не отталкивал.

— А ведь я помню тебя другим, Андрюш, — отсмеявшись, сказал вдруг Радзинский. — Ты таким трогательным мальчиком был пятнадцать лет назад! Серьёзным таким — никогда не улыбался и всё время в пол сосредоточенно смотрел, а ещё очень нервным — вздрагивал от каждого движения в твою сторону! И прямо на лбу у тебя было напечатано крупными буквами: «СТРЕМЛЮСЬ К МИРОВОМУ ГОСПОДСТВУ».

— Неужто, Вы меня запомнили? Вот уж не думал… — Руднев хотел съязвить, но в голосе, помимо воли, прозвучала совершенно детская обида. Ведь Андрей Константинович прекрасно помнил, что тогда — на семинаре какого-то целителя, замаскированном под популярную лекцию по физиологии, проводящуюся под эгидой общества «Знание» — крутой, уже знаменитый Радзинский просто скользнул по нему равнодушным и снисходительным взглядом и сразу отвернулся, как будто сидящий рядом парень не стоил ровным счётом никакого его внимания.

— Такое не забывается! — хохотнул Радзинский. — Вокруг тебя всякая гадость целой тучей роилась. Я даже замёрз рядом с тобой. А Колю просто реально затошнило. Он аж позеленел, несчастный, и шепчет мне слабым голосом: «Или мы пересядем, или я за себя не ручаюсь». Так что — как не заметить! Шутишь, что ли? Да и внешность у тебя такая …броская: волосы чёрные, глаза яркие — ты на меня так зыркнул, будто бритвой полоснул. А уж одет ты был как на картинке журнальной: с таким вызовом, с таким презрением к действительности — я таких мальчиков в реальной жизни и не встречал. Манжеты кипельно-белые — кажется, что хрустеть должны, ботинки сияют, как на витрине, пиджак так идеально сидит, как на манекене, а осанка какая гордая! — спина прямая, плечи расправлены, голова высоко поднята — любо-дорого поглядеть! Даже принцы скромнее выглядели — честное слово! — мне по долгу службы со всякими людьми приходилось общаться…

В устах Радзинского комплименты рудневской внешности почему-то звучали так оскорбительно, что господину адвокату захотелось поскорее Карабаса заткнуть.

— Вы мне помогать собираетесь, папа? — устало прервал его Андрей Константинович и тут же запоздало сообразил, какого свалял дурака.

— Ну, а зачем же я позвал-то тебя, сынок? — нежно ответил на это Викентий Сигизмундович и, разумеется, крепко обнял своего будущего зятя.

Руднев не умер в тот же миг только потому, что от шока все его жизненные функции автоматически перешли в режим анабиоза. А когда он потихоньку начал оживать, оказалось, что телу его в объятиях Радзинского очень даже комфортно и совсем не страшно. Хотелось положить голову ему на плечо, закрыть глаза и забыться сном — Андрей Константинович только сейчас понял, как сильно он устал.

— А жениться пока не смей, — строго шептал Радзинский ему на ушко, ласково поглаживая обмякшего в его руках адвоката по плечу. — Даже думать забудь. Иначе я тебя собственноручно на мелкие кусочки покромсаю. Пять лет не спешил никуда и ещё подождёшь — ничего с тобой не случится.

— Это ещё почему? — недовольно поинтересовался Руднев.

— Как говорит одна моя знакомая: с твоей-то кармой!.. Вот, смотри, — Радзинский немного отстранил от себя Андрея Константиновича и ловко забрался во внутренний карман его пиджака. В руке у него оказался спутанный моток потрёпанных чёрных ниток. — Это следы твоих сомнительных друзей. Оставить? — Руднев содрогнулся от отвращения. — То-то, Андрюша… — Викентий Сигизмундович сдул нитки с ладони, и они мгновенно сгорели в воздухе. — Ты за эти годы столько всего наворотил — думаешь, всё это, как вода, в песок ушло без следа? Нет, мой хороший — всё на тебе висит! И, как пить дать, придётся тебе за всё расплачиваться. Ты хоть понимаешь, что значит — жениться? Это значит — всё у вас будет общее. И долги твои, Андрюша, тоже… Меня это, честно говоря, не устраивает. Думаю и тебя тоже. Ты хоть и злодей, но злодей патологически благородный. Я ведь уже говорил, что ты мне нравишься? — Радзинский с бархатным смешком нежно поцеловал его в висок. — А помочь я тебе помогу, можешь не сомневаться. Хотя бы уже потому, что мы с тобой в одной лодке. Нам с тобой от Ромы Князева никуда обоим не деться. Ты, кстати, в курсе, что я его усыновил?

— Вам своих детей мало? — сонно вздохнул господин адвокат, носом утыкаясь Радзинскому в шею. — Сколько их, кстати, у Вас?

— Кровных? Трое. И пятеро внуков.

— Как же Вы сумели? — вяло поразился Андрей Константинович. — Я наводил о Вас справки — Вы никогда не были женаты.

— М-да, я никогда не был женат, — туманно ответил Радзинский. — Скажем так: по молодости я вёл себя не слишком хорошо…

— А ещё у Вас есть — этот, как его — Ливанов. Я помню его по астрологической Академии. Он всё время с большим интересом на меня косился. Тоже Ваш «сынок»?

— Само собой, — хмыкнул Викентий Сигизмундович. — Я всё хотел спросить: ты от скуки или от злости природной пару раз на него порчу навёл?

— Это Вам был привет, — усмехнулся Руднев. — Ну и чтоб не любопытствовал. Не люблю, когда на меня таращатся.

— Ясно. — Радзинский спокойно и размеренно гладил Руднева по шелковистым волосам своей огромной ладонью, другой рукой крепко прижимая его к груди.

— А Панарин с долгами уже расплатился? Вы поэтому с ним породниться готовы? — после долгого молчания вдруг ревниво спросил господин адвокат.

— Его освободили от долгов. Чувствуешь разницу, Андрюша? Сам бы он вовек не расплатился. Он раскаялся, и долги ему простили. А эту свою глупую ревность ты брось: Панарин тебе не конкурент, хотя бы уже потому, что он женат.

— Он развёлся.

— Не знаю, что он опять тебе наплёл — даже странно, что ты такой доверчивый! — только не разводился он ни через гражданский, ни через церковный суд. Брак-то у них венчанный, церковный. Просто жена разозлилась на него и к маме в Питер укатила. А Женя твой решил воспользоваться ситуацией и отдохнуть немного от тяжких супружеских обязанностей. Вообще, они друг друга стоят, я тебе скажу! Ксюша эта — тот же Женя, только в юбке. Как они друг друга ещё не растерзали — загадка…

— Панарин — сво…

— Тише-тише, — Радзинский предостерегающе приложил палец к его губам. — Не ругайся. Тебе вредно, — хмыкнул он, с трудом удерживаясь от смеха.

Сколько ещё времени они провели так — молча, обнявшись — Андрей Константинович не запомнил. В памяти отложилось, что стоять потом было не то чтобы трудно, но как-то… странно: он чувствовал себя лёгким, как пёрышко, и поэтому периодически пытался за что-нибудь схватиться, чтобы не улететь. Этим «чем-то» всё время оказывался Радзинский, который снисходительно усмехался и деликатно, но настойчиво отцеплял от своей рубашки рудневские пальцы.

— Т-ш-ш, т-ш-ш, Андрюш. Придётся немного постоять, — говорил он сочувственно и продолжал вытягивать из него нити. Пространство между ними полыхало разными цветами, как северное сияние. Несмотря на своё состояние, Руднев очень внимательно смотрел, что именно Радзинский с ним делает. И запоминал, и даже умудрялся понимать смысл его действий. Сказать, что он был восхищён возможностями и искусством Радзинского, значило бы сильно преуменьшить его истинное впечатление. Ему, правда, не понравилось, когда Викентий Сигизмундович начал соединять его нити со своими, сплетая из них огромный светящийся кокон. Тело Андрея Константиновича, скорее, инстинктивно, чем сознательно отторгало чужеродную энергию. Но Радзинский его уговорил, убедил, успокоил — и всё получилось.

Когда Руднев открыл глаза и увидел перед собой стену панаринской спальни, он поначалу решил, что всё это ему приснилось. Но потом он попробовал на вкус воздух и тихо застонал: запах Радзинского пропитал его насквозь, въелся в кожу, в волосы, в одежду. Поможет ли в этой ситуации душ? Никакой уверенности…

— Киса! Где тебя носит? — капризно простонал Андрей Константинович и отбросил жаркое одеяло. И только после этого понял, что сейчас глубокая ночь. А он каким-то образом видит всё так же ясно, как днём. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!.

====== Глава 72. Маленькая слабость ======

Темно. Только слабые очертания окна выступают на фоне вязкой, бархатной черноты. И душно до невозможности. Радзинский всё ворочается и вздыхает на диване в гостиной. Двери настежь открыты. В соседней комнате смутно белеет аверинская постель и оттуда не доносится ни шороха, ни звука.

— Коль, ты спишь?

— Нет, конечно. Ты же каждые три минуты меня дёргаешь.

— Ну, извини.

— А если не извиню, то что?

— Не знаю даже. Такого ещё не случалось… Сначала, наверное, не поверю.

— И правильно не поверишь. Ну, говори уже, что там опять тебя торкнуло.

— Коль, ты только не смейся!

— С чего это мне вдруг смеяться?