Ирина Ринц – Сыны Всевышнего (СИ) (страница 65)

— Что же в этом удивительного? — ласково усмехается старец. — Он сам тебе позволил. Привёл сюда и дал возможность погрузиться в эту воду.

— Погрузиться в воду… — бормочет Роман, задумчиво глядя на реку, к которой его теперь тянет, как магнитом.

— Можно сказать, что это его послание тебе, образ его Любви. Ты — вода, которая кипит. Её нельзя пить, ею нельзя умыться — только обжечься. А эта вода — живая. Она очищает, утоляет жажду, приносит удовольствие, в конце концов.

— Насчёт кипятка — это метафора — я понял, — по губам Романа змеится ядовитая улыбка.

— Это — метафора, да, — смеётся старец. — А это, — он указывает в сторону реки, — соответствие…

Они оба смеются — легко и радостно. Роман чувствует, как раздражение отпускает его — даже дышать становится легче. Они садятся под деревом — кажется, даже под тем же самым, которое днём выбрал Бергер — и долго молчат, наблюдая скольжение белых облаков в синем небе и их подёрнутое рябью отражение — в прозрачной воде.

— Как ты думаешь, откуда берутся мысли? — неторопливо поглаживая бороду, начинает старец.

— Я бы сказал — изнутри, если бы сам точно не видел, как они вторгаются в ментальное поле человека извне.

— Хорошо, — одобрительно кивает старец. — А ты замечал, что они отличаются друг от друга?

— В смысле — есть «плохие», а есть «хорошие»? — ухмыляется Роман.

— Ты не согласен? — с утрированным удивлением глядит на него старик.

Роман вздыхает с тоской.

— Ну, согласитесь, что это по-детски как-то. В действительности всё гораздо сложнее…

— В действительности всё гораздо проще, — настаивает старец. — Источника всего два. Ты принимаешь то, что исходит из одного и отбрасываешь то, что приходит из другого.

— Вы про первую ступень… — с досадой роняет Роман.

— Про неё. Ты должен принять решение. И следовать ему. Не будет усилий с твоей стороны — не будет результата.

— Да понял я, понял… — Роман поднимается и идёт к реке, на ходу сбрасывая одежду. Набрав в лёгкие побольше воздуха, он с головой погружается в прохладную ласковую воду. Он ныряет и резвится как рыба, потом ложится на спину и медленно дрейфует, позволяя течению нести себя в неизвестном направлении.

Уже никого нет на берегу, а Роман всё плещется в реке, как ребёнок. Разглядывает камушки на дне, приманивает маленьких серебристых рыбок, зарывается пальцами в золотистый песок. Совершенно неведомые прежде чувства теснятся в груди. Их так много и они такие яркие, что, кажется, сердце сейчас разорвётся от безумного восторга, от превосходящей всякую меру Любви ко всему сущему и от полноты бытия.

Вода поглощает Романа со всеми его тревогами и страхами. Она заполняет его чистым беспримесным счастьем, дарит ощущение ни чем ни сравнимой чистоты помыслов, кристальной ясности сознания и безмятежности духа. И всего этого много — слишком много, чтобы можно было здраво рассуждать о происходящем или попытаться остановиться.

В конце концов, у Романа не остаётся сил удерживать эту реальность во всех подробностях. Он чувствует, что засыпает, но это не волнует его и он погружается в сон с улыбкой, зная точно, что вернётся сюда не раз, чтобы задать свои вопросы и получить ответы — без слов — а, значит, наиболее полные, исчерпывающие и всеобъемлющие. Ответы, которые можно бесконечно анализировать, разбирать на составные части, любоваться нюансами и общим сочетанием парадоксальных смыслов. Ответы, которые можно просто вдыхать, впитывать, не пытаясь вникнуть в частности или понять, как они устроены. Потому что есть Источник, который щедро одаривает жаждущий дух знанием настолько полным и глубоким, насколько ты можешь вместить. И потому что есть Бергер, которого язык уже не поворачивается назвать равнодушным безликим словом «Ключ».

====== Глава 64. Катарсис ======

Проснулся Роман на рассвете. Ночью прошёл дождь, и теперь было свежо и тихо. Сонные капли изредка срывались с ветвей и звонко плюхались на мокрую траву, над которой невесомой периной парил туман. Смотреть на это великолепие из окна было недостаточно. Наспех одевшись, Роман спустился в сад и долго наслаждался безмолвием и интимностью словно для него одного замерших в тумане живых картин.

В душе его и в мыслях царила сейчас удивительная тишина, словно перекрыли бушевавший доселе кран с кипятком, который бурлил и обжигал всё внутри, или выключили, наконец, постоянно орущий радиоприёмник. Роман открыл для себя, что можно любоваться самыми обыденными вещами — вроде золотистых древесных волокон в толще влажных ступенек крыльца, а уж природа оказалась и вовсе неиссякаемым источником восторга. Никогда ещё так долго не добирался он до своей любимой скамейки под липами. Красота мира словно засасывала его, он замирал на каждом шагу и смотрел, смотрел, как загипнотизированный…

А затем вдруг брызнуло солнце. Это было такое дивное зрелище: бриллиантовая игра света в миллионах капель и вспыхнувший золотом и радужными пятнами туман, что Роман просто задохнулся от восторга. Он понял, что по лицу его текут слёзы, только когда внезапно оказавшийся рядом Радзинский бережно вытер своим платком его мокрые щёки.

— Ай да Шойфет! Ай да молодец! — улыбаясь, негромко пробасил он и принялся аккуратно собирать в огромном количестве прилипшие к одежде Романа разноцветные нитки. Он тщательно расправлял их и складывал вместе, зажимая до поры до времени в кулаке. — Подержи, — скомандовал он, когда все до единого волоконца были сняты с романова облачения. Нити оказались горячими — не обжигающими, просто горячими — и живыми: они пульсировали у него в руке, и от их биения покалывало током пальцы.

Дед начал сосредоточенно сплетать широкую узорчатую ленту. Работал он в этот раз неторопливо и Роман успел разглядеть, как из кончиков пальцев Радзинского вытекают радужные нити и свиваются вместе с романовыми в замысловатый орнамент. Лента в этот раз вышла очень длинной и достаточно широкой. Дед довольно хмыкнул и повязал её Роману на талии как пояс.

— Владей, — усмехаясь, сказал он.

— Катарсис? — радостно ухмыльнулся в ответ Роман.

— Соображаешь, Шойфет, — одобрительно хохотнул Радзинский и протянул Роману платок.

— Я скоро буду как Бергер… — Роман промокнул всё ещё мокрые глаза и высморкался.

— И что тебя смущает?

— Буду восторженно ахать при виде птичек и цветочков. Рыдать по любому поводу. Кошмар…

— Чувства — это не слабость, — наставительно сказал Радзинский. — Хотя подлинная эмоция вообще только одна — Любовь. Остальные эмоциональные вибрации только терзают человека как крысы, растаскивая его энергию. Настоящий мужчина — больше, чем мужчина. И настоящая женщина — больше, чем женщина. Чтобы стать ЧЕЛОВЕКОМ, необходимо соединить в себе мужские и женские качества в нужной пропорции. Нет ничего зазорного для мужчины в том, чтобы восхищаться или плакать. Так же как ум и решительность не портят женщину. Мужчина — это знание и мудрость. Женщина — любовь и стремление. Мужчина, в котором нет любви — просто примитивный самец, а женщина, которая не ищет мудрости — пустая кукла. А смысл существования человека любого пола — один — развитие. Постоянное возрастание духа. Расширение сознания. Интеграция всех планов бытия. Смысл жизни — один. Пути могут быть разные: у мужчин и у женщин. Но в любом случае, они не могут обойтись друг без друга.

— «Вайивра Элохим эт-хаадам… бара ото захар ункева бара отам» (1) — задумчиво процитировал Роман.

1 «И сотворил Бог человека… сотворил ЕГО, мужчину и женщину сотворил ИХ» — (древнеевр.). Быт. 1, 27.

— Точно, Ромашка, — одобрительно кивнул Радзинский. — Цельное существо — только Человек. Порознь — каждый представляет свой пол — половину целого. Если не станет чем-то большим.

— Шефа удар бы хватил, — пробормотал Роман, со счастливым вздохом обхватывая деда руками. — Если бы он увидел, как я сопли тут распускаю…

— Ему сейчас точно не до этого, — весело заметил дед, обнимая его в ответ. Они постояли так немного. — Ну, мне пора, Ромашечка, — вздохнул Радзинский, целуя подростка в растрёпанную макушку. — Дел — невпроворот.

— А, давайте, я Вам помогу, — вдохновенно предложил вдруг Роман.

— Обязательно поможешь. Только чуть позже, — серьёзно заверил его дед. — Куда ж я без тебя? А сейчас у тебя главное дело — ты сам. Чем быстрее ты со своими проблемами разберёшься, тем скорее сможешь делу помочь.

— Какому делу? — не преминул поинтересоваться Роман.

— Важному, — подмигнул Радзинский, ещё раз погладил его по голове и пошёл к калитке.

Роман ринулся было за ним, но за поворотом уже никого не было.

Утро всё ещё было прекрасным, но Роман теперь словно выпал из общего ликования: ему было хорошо и спокойно, но как-то …пусто. Он побрёл в дом, вспомнив, что ещё не завтракал и впервые сознательно не стал варить себе кофе — не хотелось…

====== Глава 65. Сдаюсь ======

— Проснулся, наконец? — бодро поприветствовал приятеля Роман, едва заслышав его шаги на лестнице. И сразу отложил в сторону книгу. — Садись, я за тобой поухаживаю.

Он подвинул заспанному вялому Бергеру стул, обмахнул стол салфеткой, налил ему чаю. Поставив перед ним нарезанный сыр и ветчину, он услышал слабое:

— Вообще-то сегодня постный день…

— И что же мне с тобой делать? — озадачился было Роман. Но довольно быстро нашёлся: разыскал в шкафчике мармелад и печенье, а на плите — горячую ещё сковородку, на которой аппетитно дымилась жареная картошка с грибами — ведь, сказать по совести, было уже время обеда, и Лидия Вениаминовна расстаралась заранее, не зная, когда мальчики имеют привычку вставать с постели.