Ирина Ракша – Завещаю тебе (страница 9)

Уже спустя годы я была с делегацией советских писателей в Париже и, зайдя с коллегами в какое-то небольшое кафе, ела там потрясающие блинчики-пампушки. Оказалось, что кафе это принадлежит Эстер Ефимовне Маркиш, которая порой любила приветствовать появление у неё гостей из России. И я просто обомлела, когда хозяйка Эстер в зале кафе подошла к нашим столикам. Она была по-прежнему достойна, улыбчива и приятна, как и некогда у себя дома на Тверской. Но меня она не узнала, и я себя не обнаружила. А может быть, зря?.. Многое бы узнала, многое бы прочувствовала. Это кафе-блинная (с особенными рецептами Эстер) было очень популярно в Париже среди эмигрантов благодаря именно блинам-пампушкам.

Дальнейшей судьбой Давида Маркиша в нашей тусовке как-то не интересовались. Но наш друг, музыковед Феликс Розинер, тоже эмигрировавший сперва в Израиль, потом в Штаты, как-то сообщил нам с мужем, что он хорошо знаком с Давидом Маркишем и даже сотрудничал с ним в Тель-Авиве.

Мы ведь с Давидом одного года рождения, ровесники. И надеюсь, он жив и по сей день. Интересно, помнит ли Додик свою первую жену и истинную любовь, кается ли? А этот мой этюд – просто как небольшой штрих к портрету того удивительного времени.

Тайная ставка фюрера

После смерти моего мужа я много лет дружила с писателем Иваном Фотиевичем Стаднюком. А в 1982 году он, тоже вдовец, даже предложил мне свою «руку и сердце». Я отказала, хотя мы и потом долго оставались приятелями. И даже в каком-то году (?) по его приглашению (а он был секретарём Союза писателей) вместе с группой коллег поехали на экскурсию в Винницу (близ Житомира), на родину Стаднюка. Эта поездка оказалась потрясающей, поскольку именно в Виннице в период Великой Отечественной войны была построена фашистами единственная ставка Гитлера на востоке. Об этой нашей поездке можно было бы написать большой, интересный, поучительный рассказ, но я ограничусь короткими впечатлениями.

Шикарная ставка была построена тайно на небольшой территории (4 км²) в винницком сосновом бору, начиная с дома приёмов с залом, кабинетом, спальней и даже бильярдной. Со всеми коммуникациями и связями с внешним миром. Тут было всё: кухня, гаражи, конюшни, подземные чудо-бункеры, другие хозяйственные постройки и даже бассейн для купания фюрера. (И вскоре строители ставки были все до одного расстреляны, во избежание утечки любой информации.) Гитлер там бывал трижды в 1942 и 1943 годах.

К нашему приезду туда все остальные свидетели уже скончались от старости. (Обслуга Гитлера была расстреляна раньше, и до последнего человека. А потом и те, кто стрелял.) От ставки остались лишь развалины да молодая зелёная поросль на холмах бывших построек этого засекреченного места. И на меня, и на всю группу писателей произвели впечатление даже не остатки завалившегося бункера, поросшего зеленью, а бассейн посреди этого участка.

И вот я, потрясённая, стою на бортике бывшего бассейна. И трудно себе представить, что здесь, именно вот здесь это чудовище Гитлер, поплавав в бассейне, с удовольствием поплескавшись, вылезал своим белым бабьим телом, касаясь мокрым брюхом вот этой бетонной серой стены… И потом, накинув халат, пил с помощниками что-то горячее.

Интересно, о чём он думал? Что и как планировал, например, на завтра?

И вот что здесь теперь… Местные колхозники из соседней деревни в этом бассейне с толстыми бетонными стенами и дном соорудили яму для силоса. Квасят в ней корм для своего стада, своей скотины. И кислый запах, поднимаясь от тёмной поверхности, плывёт повсюду. Для осознания непостижимо!

Конечно, надо было бы спросить Стаднюка, а что его предки из Винницы знали об этой фашистской ставке. Но мы не спросили, по сути – боялись. В те годы мы много чего боялись. Вот какой объект больше всего запомнился мне из той поездки. Вот какую картину буквально подарил нам Иван Фотиевич Стаднюк. Спасибо ему.

Как я могла, да не стала миллионером

Начиная писать этот рассказ, я представляла его вполне лёгким, почти юмористическим. А начав, поняла: нет, всё-таки правда жизни берёт своё, и юмор, лёгкость уходят на второй план.

Я не раз бывала в Финляндии, в Хельсинки, а однажды даже за городом, в глубинке, в густых сосновых лесах, у своей финской подруги Пирки. Она к литературе, к искусству не имела никакого отношения. Была коммерсантом, и, вероятно, хорошим, даже богатым. Она много лет торговала лесом и внутри страны, и на экспорт. Брёвна, кругляк, хлысты, брусья и другие пиломатериалы. Всех этих трудов на лесоучастках воочию она, конечно, и в глаза не видала. Работающие там бригады лесорубов, заготовителей были где-то далеко на севере страны. А деньги от их работы в столицу плыли и плыли.

Познакомилась я с Пиркой в Хельсинки, в редакции журнала «Анна», где печатался какой-то мой рассказ. Мне её представили как коммерсантку, чуть ли не миллионершу. Она хорошо говорила по-русски, поскольку в молодости училась в Ленинграде. И, сидя в кафе напротив редакции, мы с ней разговорились.

В городе у неё и квартира была, и офис фирмы – сотрудники, соратники, документация. А меня она неожиданно пригласила в гости к себе домой, в семью, куда-то за город.

– Вы же всё-таки пресса, – сказала она, – а с прессой надо дружить. Вдруг что-то напишут?

И я подумала: «А почему бы и нет? Интересно же изнутри посмотреть, как живут финские миллионерши». Тем более что виза в моём загранпаспорте это ещё позволяла.

Её красивый т-образный особняк, а в нём и выставочный зал для покупателей, были к северу от столицы. Дом делился на две части: жилая половина для своих, для семьи и зал для деловых встреч. Огромные окна, как стеклянные стены от пола до потолка, одноэтажного зала выходили на шоссе, ведущее из столицы вглубь страны. По шоссе изредка проезжали машины. А жилое крыло перпендикулярно уходило вглубь хвойного леса. Вернее, лесов, плотно простиравшихся вокруг до горизонта. Весь дом довольно простецкой железобетонной архитектуры, а рабочий зал почти всегда был пустым. И в нём вдоль стены тянулась красивая витрина с образцами разнообразных пород деревьев. Под каждым на этикетке латынью было написано название, качество и даты жизни и смерти дерева. И на каждом спиле были чётко видны годовые кольца. Древесина была главным богатством этого края, который раньше назывался Карело-Финской ССР. В Москве и до сих пор на выставке (на ВДНХ) в кругу на фонтане «Дружба народов» среди других стоит изящная золотая фигура девушки-финки с хвоей, с ёлочкой под ногами как символ шестнадцатой нашей республики, которой уже не стало. Эту фигуру девушки-финки великодушно, по-русски, не убрали, оставили, чтобы не уродовать произведение искусства. Но здесь никто об этом не помнил или не хотел вспоминать.

Пирка свою семью – двух старух, мать и её сестру-близняшку, а также двенадцатилетнего сына Йохана (безотцовщину) – держала на этой своей престижной «даче». Сюда же она привезла и меня – престижную русскую гостью.

– Делай тут что хочешь, – сказала она. – Ешь, пей, гуляй. Вот твоя комната. А вот это моя. И не напрягайся. Не обращай внимания ни на что. Считай, что это финские твои каникулы. Отдохни от борьбы и забот в вашем «совке».

И действительно, я провела в гостях в Финляндии почти полмесяца и не пожалела.

Думаю, конечно, надо начать этот рассказ с её любимого, единственного сыночка Йохана. Его юное, свежее личико всегда было как маска, без выражения. И понять, рад он чему-то или сердит, было нельзя. Пирка его обожала и во всём потакала. Например, спрашивала меня:

– Посоветуй, как быть? Прямо замучил. Просит купить ему мотоцикл. Скоростной, самый лучший. «Харлей». И дело не в том, что этот «Харлей» дорогущий, дороже моей «японки». Дело в том, что у нас по закону нельзя водить мотоцикл до четырнадцати. А ему только двенадцать. Конечно, он мальчик рослый. Да и на своё имя я могла бы купить. Но он же гонять будет. А у нас полиция строгая. Штрафы пойдут, потом не откупишься.

Вот уж тут я никак не знала, что и посоветовать.

Из школы после уроков Йохан приезжал домой на автобусе. Своим ключом открывал дверь и, не обращая ни на кого внимания, шёл из прихожей в конец коридора, в свою комнату, самую дальнюю. По пути раздевался и, возможно нарочно, всё разбрасывал по сторонам. Шапку, потом шарф, варежки, куртку, а ранец просто забрасывал, открыв дверь, в свою комнату. И я, у которой было полно свободного времени, не стеснялась за ним убирать. Дома у меня такой свободы не было и не будет. Бледный лик этого маленького хозяина был всегда почему-то уныл и безотраден. Он в упор не видел и своих-то родных старых бабушек. Для него они были просто пустым местом. Да и мать, а уж тем более я, случайная гостья. Жил в доме ещё и крупный серый кот с чёрным хвостом и ушами, очень напоминавший сиамского. Но Йохан попросту воевал с ним, при любой встрече мог пнуть или как-то обидеть. И в часы, когда Йохан был дома, кот на глаза не показывался.

А ещё я с удовольствием поливала три пальмы в доме, стоявшие возле стеклянных стен. И пылесосила помещения, поскольку всё пустовало. А незнакомый мне пылесос фирмы «Сименс» был просто чудо, о таких у нас в России тогда и не мечтали.

– А ты очень нравишься моим бабкам, – сказала однажды Пирка, вернувшись из города. – Говорят: «Где ты нашла такую хорошую русскую домработницу?» Я им объясняю: «Она не домработница, а журналист, писатель из Москвы». Вот, и книжку твою им показываю. Вот портрет.