Ирина Ракша – Завещаю тебе (страница 11)

А настоящее наслаждение за эти полмесяца в гостях я получила от прогулок в окружающем сосновом лесу. Они были просто сказочны. Я словно купалась в морозном терпком аромате сосновой смолы и хвои, дышалось полной грудью. Свежий воздух наполнял мою душу светом радости и покоя. По сторонам стояли золотые, освещённые солнцем корабельные сосны. И вольный ветер гулял в их кронах на фоне синего неба, где прыгали белки и чирикали птицы. Запрокинув голову, я порой смотрела на вершины высоких сосен, которые, как кисти художника, тянулись в небо, словно хотели на голубом холсте неба что-то нарисовать, написать что-то земное, предвечное, известное только им.

По неглубокому снегу я протоптала дорожку в глубину бора. И во время этих отрадных прогулок то позади, то обгоняя меня, как собачка, бежал рядом Пиркин кот, которого я мысленно по-русски назвала Васькой. Я удивлялась, как этот чудо-кот мог босиком и с удовольствием бродить за мной по снегам. И видно, не потому, что я его подкармливала едой со стола, а потому, что мы уважали друг друга, как две Божьих твари, имеющие право жить на земле.

В лесу было так прекрасно, так чисто, как в праздничной горнице. И эта природа, всё это великолепие не знало, чьё оно, – карельское, чухонское, финское, русское. Воистину, «Ручей, ручей, ты чей?.. – НИЧЕЙ».

Всё было всеобщим, Божьим, мирским и даже вечным.

Но под хруст снега под ногами я иногда с сожалением думала: неужели где-то на севере, на каких-то лесоучастках, всё это уничтожается, гудит пилорамная техника, ради коммерции, ради денег, пусть и миллионов, гибнет такая же красота? Валить, рубить, корчевать и продавать, превращать всё в бумагу? И до того мне это казалось преступным и чуждым, что хотелось плакать. И на глаза и правда набегали щемящие слёзы. А ей, природе, такой могучей и нежной, не было никакого дела до человека, до его чувств и страстей… И только кот Васька, вскинув трубою хвост, мирно семенил у ног. Моя любовь к Отечеству отсюда, издалека, ощущалась мной особенно пронзительно и глубоко. И подумалось: «Пора, пора возвращаться к дому, в родную Москву. И что меня держит здесь? Разве что этот лес да вот кот, который прикипел ко мне душой… Да, видать, я и правда истинная кошатница. От чего, впрочем, и не отказываюсь…» И улыбнулась, взглянув на кота, бегущего впереди: «Верно ведь, Васька?» «Домой… скорее домой, – думала я. – Пора, пора. Нагостилась в богатой вилле. А там дела, столько дел накопилось!.. Вот вернётся Пирка из города, и я соберусь, я скажу ей… Интересно, что я скажу ей?..»

И я спросила у неё первым делом почему-то про кота. Пирка смеялась:

– Он у меня медалист. До кастрации я его уступала за деньги в клуб. Чего прибыль терять? Знаешь, сколько у него детей в городе? Не одна сотня!

В голове мелькнуло: «Неужто и это продаётся и покупается?»

– Я бы тебе отдала его в Москву бесплатно, ты же кошатница. – И хохотала громче прежнего. – Да теперь уж поздно, подружка, поезд ушёл.

Днём кот ловко охотился в сосновом бору, ловил белок и птиц. С хрустом съедал их прямо на дереве, а вечером возвращался, мяукал под дверью. Миска его всегда была полна дорогим сухим кормом из купленного в магазине мешка с латинскими буквами на боку: «Корм для кастрированных кошек». Дорогущий. Помню, я тогда поразилась:

– Кошкам здесь производят спецкорм? И даже разный: для британцев, для мейн-кунов и даже для котят? Ну и ну! Вот до чего цивилизация дошла! Даже есть спецмагазины? – И я добавляла: – А мы кошек со стола кормим…

Но Пирка лишь горделиво посмеивалась:

– Мы же не русские. Мы всё же Европа.

Я обомлела даже. Хотела взорваться, но сдержалась – гостья ведь. А в мозгу так и стучало, стучало: «Европа? Да какая вы Европа?.. Вам всё Россия дала…»

Для меня чухонцы, угро-финны древние, – это всё в одном флаконе: карелы, финны, суоми, весь, эстонцы. Впрочем, отношения между нашими странами меня тогда не интересовали. Мне казалось, что это удел учёных – историков, политологов. Думаю, и Пирка тоже тогда об этом не думала.

Тут мне надо бы написать банальное «прошли годы». Но они действительно прошли. За это время и в мире, и в России (и между нашими странами), и в моей судьбе так много всего изменилось, так много воды утекло, что и сказать трудно. Но однажды среди писательских будней у меня дома в Москве вдруг раздался необычный телефонный звонок. Я поняла: это междугородний. Но это был даже международный. Из Хельсинки. Сняла трубку и неожиданно услышала и узнала голос моей финской знакомой Пирки. И не то чтобы обрадовалась, а удивилась. Значит, она меня не забыла, так же как и я её. Первым делом я, конечно, спросила про её семью, про её чухонских бабушек-близняшек, про сына. Она охотно и громко отвечала:

– Старух своих я давно схоронила, а Йохан в Лондоне, я его отправила в Оксфорд учиться. Там всё так дорого, гораздо дороже, чем у нас. Мне ему без конца деньги приходится посылать. Надеюсь, домой вернётся, не укатит куда-нибудь в Штаты. С таким образованием у нас в Финляндии и депутатом парламента можно стать.

А у меня сразу мелькнуло с ужасом: «Вот уж не дай Бог, если такие злобные Йоханы, такие хитрые русофобы получат в Финляндии власть. В какую едкую, вонючую гадость они могут превратить свою лесную северную страну!..» А про кота Ваську я не спросила, сочла неудобным. А зря не спросила. И сейчас жалею. Это был «наш человек».

– А дачу я продала, и очень выгодно. Ещё занимаюсь теперь и цветами, – живо продолжала Пирка. – А знаешь, почему я тебе звоню?

Видно, совсем не думала о том, что международный телефонный звонок ей обойдётся в копеечку.

– Просто хочу тебя порадовать, вытащить из твоего безденежного болота. У меня тут случайно завелись два вагона сахара, точнее сахарного песку, и расфасовка хорошая – всё в мешках. Я могу почти даром перегнать их тебе до Петербурга, ты там их получишь и перегонишь в Москву. И документы с ними будут. Ты же учтёшь мне мой процент? Поставишь где-нибудь на Ленинградском вокзале на запасные пути, а потом сбудешь через торговую сеть. По магазинам, ларькам, а лучше всего на рынки. Это же сразу живые деньги. Ведь у вас же теперь экономика рыночная. – И добавила: – Я ж говорю, тара очень удобная, в мешках.

Я сперва растерялась, потом обалдела, даже не знала, как реагировать. Всё это свалилось как снег на голову. Представила себя во всей этой нелепой ситуации, суете. С этими вагонами, мешками сахара, магазинами… И даже не знала, что на всё это отвечать моей щедрой финской подруге. Просто молчала. А она, по-своему расценив моё молчание, великодушно сказала:

– Я, конечно, тебя понимаю. Тогда давай сделаем так: ты пока думай, а во вторник я тебе перезвоню. Только не тяни, а то вся моя задумка сорвётся и останешься ты без денег. Ну всё, до связи.

И положила трубку. А я до вторника всё соображала, но так и не придумала, что ей ответить. Однако во вторник почему-то никакого международного звонка не раздалось. Не было звонка ни в среду, ни в четверг. Никогда. И теперь, когда я пью чай с лимоном и сахаром, с улыбкой вспоминаю про эти два вагона сахарного песку и думаю о том, как однажды я могла стать, да не стала миллионершей.

Пять букв по вертикали

Она долго стояла у дороги, спрятав морщинистые руки под тёмный передник, и смотрела на окна соседской избы. За её спиной по деревенскому большаку протарахтел синий рейсовый автобус. Потом, рыча, проплыл гружёный ЗИС. А она всё стояла и не решалась войти в избу.

В той избе было просторно и шумно. Приёмник в углу громко выплёскивал мелодию джаза и зелёным немигающим глазом смотрел на комнату с русской печью, на старую хозяйку, чистившую картошку, на двух светловолосых девчонок, коротко стриженных, расположившихся на широкой хозяйской кровати.

Обе приехали сюда из города на практику. Одна, посветлей, лежала в брючках, закинув ногу на ногу, и листала старый «Огонёк». Другая, постарше, в пёстром платье, сидела рядом и, свесив босые ноги, вязала свитер.

Клубок красной шерсти бился в чистом чугунке, поставленном на пол. Бился, стучал о стенки и всё никак не мог выскочить.

Лежащая девчонка перевернула последнюю страницу журнала.

– Слушай, «Известный польский композитор», пять букв по горизонтали. – Она подумала и обрадовалась: – Шо-пен. Ага, подходит. Дальше. «Река в Восточной Германии», пять букв по вертикали. Ты не знаешь?

– Три – изнанка, две – лицо, – зашептала подруга и вскользь обронила: – Эльба, может?

– Нет. На «ш». Ше, ш-чп-ш, – зашипела беленькая. Потом махнула рукой: – Нет, не знаю. Ладно, дальше. «Масличное растение», семь букв по вертикали.

Задумалась.

– Если масличное, так лён поди али конопля, – сказала хозяйка, бросая в ведро длинную спираль картофельной очистки.

– Ко-но-пля, точно. Вот здорово, – улыбнулась девушка. – Сроду бы не догадалось.

…Она наконец решилась. Пересекла по тропинке соседский двор и стала подниматься на крыльцо.

– Верка идёт, – увидев за стеклом пёструю косынку соседки, сказала хозяйка. И шёпотом добавила: – Вы её очень не слухайте. Хоть она и тихая, и работает, а только как мужика у ней в войну убило…

Дверь несмело скрипнула, и она вошла – маленькая, сухонькая, седая. Стоя у двери и всё держа руки под фартуком, поклонилась девчонкам. Затем мелко перекрестилась на красный угол. Девчонки, не сводя с неё глаз, поздоровались.