Ирина Ракша – Завещаю тебе (страница 13)
8. Г. Арсеньев, 1974 год, съёмки к/ф «Дерсу Узала». В гостях у мэра М. Мунзук, Ю. Соломин, Ю. Ракша, Ю. Гантман.
9. «Портрет Акиры Куросавы», художник Ю. Ракша.
10. Москва, Дом правительства. Писатель И. Ракша и композитор А. Журбин.
11. Третьяковская галерея. «Портрет поэта Арсения Тарковского», художник Ю. Ракша.
12. С актрисой Лидой Кудрявцевой.
13. Верхняя Волга, д. Лужки. Моя дочь Аня.
14. У меня в гостях писатель Борис Виленский.
II. Держите дверь открытой
Дневниковая проза
В этой новой книге «Завещаю тебе» вторую часть я вновь пишу в моём прежнем стиле, названном дневниковой прозой. Повторюсь, это не дневник и не проза. Это и то и другое. И одно обогащает другое. Порой ночью в тишине и во тьме я поднимаюсь и босиком шлёпаю в кабинет. И коротко записываю пришедшие на ум мысли. Будь то новый сюжет или образ, или чья-то цитата, или даже одно слово. Вдруг пригодится, вдруг интересно будет и мне самой, и читателю. Я же его люблю, работаю для него.
И если не делать свою прозу откровенной, даже исповедальной, то грош ей цена. Душа должна быть как на ладони. Со всеми грехами и делами добра. Иначе это будет не искусство.
Полвека я храню бесценные льняные рушники, вышитые сто лет назад при лучине в курской хате Винниковых под соломенной крышей руками Наденьки Плевицкой (моей бабушки) и её сёстрами. Чёрно-красным крестиком вышита картинка, и подпись под ней: «Как у наших у ворот всегда девок хоровод». И правда, там четыре девки и один парень стоят у плетёного тына. С гармошкой. И это чудо я берегу для приходского музея Благовещенского храма, где Надя Плевицкая пела на клиросе (к тому же она дружила с княгиней, построившей этот Благовещенский храм).
Сегодня ценные парковые скульптуры по всей стране на зиму бережно укутывают и заключают в особые дорогие футляры. Хотя во время Второй мировой войны их, спасая от бомбёжек фашистов, бережно закапывали в землю. Например, в Петербурге, Петергофе.
А я с детства помню печальную картину в нашем Останкино. Зимний парк графа Шереметева, и у самых стен его чудо-дворца с колоннадой, по колено занесённые снегом, стоят фигуры обнажённых античных богов, установленные ещё самим графом. Их на зиму тоже старались укрыть, сохранить. Для этого грузовиками привозили дешёвые обрезки досок и даже горбыль. Обивали каждую скульптуру снаружи. Однако к концу зимних месяцев из сугробов торчали лишь остатки горбылей, пока ещё не украденных на дрова. И изящно-античные руки аполлонов, нептунов, афродит, ожидая весны, взывали к милосердию. Однако, когда окончательно сходили снега, они, к сожалению, оказывались то без носов, то без рук. А два лежащих льва, охранявших главный вход во дворец, исчезли уже позже. Их украли «прорабы перестройки».
Что такое б/у? То есть, сокращённо, – бывшее в употреблении.
Написать про два медальона, которые я храню дома. Это память о боях с фашистами под Москвой, на Истре. Найденные мной на моём дачном участке в начале двадцать первого века. Один медальон (пистончик чёрной пластмассы оказался пустым, без имени воина) – убитого советского солдата. Другой (полбляшки из алюминия с именем Йозеф… и номером вражеской части) – поверженного фашиста. И оба найдены на моих шести сотках, недалеко друг от друга. Представляете? Какой сюжет истории? Даже вообразить страшно, какие тут шли бои восемьдесят лет тому назад.
Прощайте врагов ваших. Это лучший способ вывести их из себя.
Влюблённость – это переодетый эгоизм.
Ненаказанное зло – источник эпидемии зла.
Пожалуй, лишь нынче могу сказать ответственно. Я хранитель памяти. «Приёмник и передатчик» памяти из настоящего в будущее. Я рабочее звено бытия. Вот моя миссия, вот труд моих книг. Они – рядовые бойцы, ратники за победу православия. Они – Крест мой насущный. Он мне люб и не тяжек. За что земно благодарю Бога.
Депрессия у женщин в два раза сильнее и чаще, чем у мужчин.
Лучше капля добра, чем бочка разговоров.
Не говори с тоской: их нет; / Но с благодарностию: были.
Христос пришёл спасти и сытых, и голодных.
По-грузински «мама» – значит «папа». А «мама» – это «дэда».
Когда я бывала за границей (и особенно в Хевроне, у дуба Мамврийского), отмечала в монастырях и храмах православных зарубежных Церквей преобладание румынских женщин. А ведь европейская Румыния – страна убогая, беднейшая и очень маленькая. Так почему же всюду в христианских храмах всё румынки и румынки? Не знаете?.. Вот и я не знаю. А знать надо бы…
Две вещи не могут быть постоянными – удовольствие и довольство собой (работой своей). Лично у меня эти чувства гости редкие. Именно потому ценные.
У меня всем движет сострадание, а это составная часть любви. И ещё мощный тормоз к ненависти и злу.
Как-то меня спросили: «Почему у вас в текстах так много разных знаков препинания?» Отвечаю. Потому что если б это звучало в кино или на сцене, то препинания, остановки, молчание, дыхание были бы необходимы для выразительности и даже бесценны. И я своими знаками препинания показываю это читателю. Как режиссёр показывает актёрам на репетиции. И помните? Я всё-таки ВГИК окончила.
А Бог велел делиться…
Я бесконечно люблю Москву. И всех тех, кто её любит.
Композитор Штраус сказал о своём произведении «Танец семи покрывал»: «Да, знаю, это безобразие… Но на это безобразие я построил себе дом в горах».
Оксюморон: горячий снег, громкая тишина, живой труп… В своей работе, в своей прозе я интуитивно очень люблю оксюмороны.
Когда мы какой-то предмет называем, то есть обозначаем словом, то как бы вселяем в него душу, показываем, что в него вложено: стол, окно, хлеб… И этим через слово передаём его далее миру.
Но в советские времена учителя на уроке спрашивал детей: «Этот предмет одушевлённый или неодушевлённый? А этот? А этот?» А ведь суть вопроса глубже: есть в нём душа или нет? Но про душу, про Бога в те годы и не вспоминали. Ни слова. А жаль.
Однажды слышала, когда президент США Рейган с женой посещал Москву, то, гуляя по Красной площади, он остановился перед собором Василия Блаженного и сказал жене: «Знаешь, Нэнси, мне кажется, именно здесь живёт Господь Бог».
О собственной персоне никогда не размышляю, не занимаюсь самокопанием. И не понимаю, верней, не люблю постулата «познай себя» и тех людей, кто этим занимается, тратит на себя время… Потому-то, наверно, я не интро-, а экстраверт. А если сказать образно, я, скорее всего, родник, цель жизни которого – отдавать. Всё «из». Из себя, из меня. Всё отдавать и течь, течь и течь. А иначе – сушь, пустыня и смерть.
Шутка. Брежнев говорит собеседнику: «Да, согласен. Я стар. Я очень стар. Я – суперстар».
Как хорошо, что у кинематографистов есть такой заступник, защитник, как Никита Михалков. А вот у писателей такого нет. А кто добрался до самого верха, радеет по факту лишь о себе. Потому-то писатели после развала СССР и обнищали, осиротели и потеряли всё. И издательства, и Дома творчества, и гонорары, и книжные магазины, и ЦДЛ, а главное – потеряли свои права. Лишь обязанность осталась – писать… И не было у нас в эти трудные десятилетия такого защитника, как Никита Сергеевич. (К нему даже сам президент в гости ездит.) Может, вот Владимир Мединский, недавно появившийся наверху, поможет? Что ж, посмотрим, время покажет.
Я пишу, работаю и невидимое делаю видимым, живой картинкой, картиной. Но заранее об этом никогда не думаю. Как-то само получается. А вернее, наверно, – с Неба.
Вдохновенный человек. Как он редок. И как он в любой области ценен.
Весь мир гудит, порой шутит: «У Макрона пропала корона». В Париже обокрали Лувр. Воры унесли исторические драгоценности, а вот корону императрицы при отступлении, при беге на двух скутерах, потеряли. Обронили в спешке. Эх, Франция, до чего же ты докатилась! Даже корону не могли нормально украсть. Смех сквозь слёзы.
А появилась на белый свет я в Соломенной Сторожке. Да-да, именно в Соломенной Сторожке. Такая уж у сторожки была крыша соломенная. (Правда звучит красиво?) И пишется с большой буквы. Там в 1938 году был (и есть) невзрачный дом с названием «Родильный дом». Это в Останкино, север столицы. А город – Москва. Мой единственный и любимый до смерти город. И не потому, что столица России, а потому, что это моё личное, частное место силы. Но, наверно, и слабости, и печалей, и радостей. И всего-всего на свете, что случалось со мной на долгой-долгой дороге жизни. Отсюда я ушла в круженье лет.
И куда бы вообще ни кидала меня судьба, я всегда спешила вернуться, прилететь, как птица в тепло родного гнезда. К тому же я москвичка в четвёртом поколении, что тоже немаловажно. Тут на левом, высоком, берегу реки-невелички Яузы в Лефортово на кладбище лежат мои главные предки Никольские, родом чуть не с пушкинских времён. Прабабушка Мария, бабушка, дедушка, мамочка (увидела свет в 1917 году) и другая родня. Все в одном месте, на одном участке, тропе № 4 – восемь могил… А муж и дочь на Ваганьково. Бог даст, и я с ними буду. Вот тут я прерву себя, как бы на мгновенье умолкну, а то слёзы будут мешать писать.
В каждое столетие некоторые писатели открывали свои новые слова. Например, «вещество» – М. Ломоносов, «лётчик» – В. Хлебников, «детина, храпеть» – А. Пушкин и т. д. Но, оказывается, и я в новом веке сказала кое-что впервые: «возрастной аскетизм», «дневниковая проза».