Ирина Ракша – Завещаю тебе (страница 10)

И, открыв мой роман, она и правда поставила книгу в кухне повыше, на подоконник. Окно там было необычное, горизонтальное, смотрело буквально в бледное небо с тёмными кронами зелёных сосен. Книга была открыта на моём фотопортрете, который смотрел внутрь кухни и всем приветливо улыбался… Правда, улыбался до тех пор, пока кто-то не закрыл и не шлёпнул книгу набок на подоконник. И я поняла: нет, не хочет юный Йохан со мной дружить. Кстати, в доме я нигде не видела ни одной книги, ни одной иконы, даже малой Божией иконки…

Старухам тоже было не до меня, они всё время лопотали по-своему, как говорится, по-чухонски. Ведь в старой России финнов называли чухонцами. Я в охоточку пылесосила пол, вытирала пыль и в комнате у Пиркиных бабушек. В их комнате было душно, но очень тепло, а у каждой одинаковой койки на одинаковой тумбочке стояли ещё и одинаковые чашки с водой, и в них лежали зубы, одинаковые вставные бело-розовые челюсти. И мне не то что трогать всё это, а даже глядеть на них было боязно. Но старушки и без этих челюстей хорошо ели и довольно бойко болтали между собой на своём языке. Эти маленькие чухонки и по дому ходили взявшись за руки, как привязанные. Они и правда были близняшки, в начале века рождённые с разницей в десять минут. И были совсем не хороши собой. За свою долгую жизнь они стали свидетелями всех событий, что случались с маленькой их страной. И столько могли бы порассказать. Но они не могли, не умели. Вообще-то, люди этой нации приземистые, квадратные и как будто совсем без шеи, казалось, что голова, как бильярдный шар, сидит прямо на плечах.

Я как-то спросила Пирку:

– Как ты обходишься без помощницы? Ведь то и дело оставляешь своих бабулек одних.

– Я, конечно, могла бы сдать их в дом престарелых. Как в санаторий. Тем более они вдвоём там не соскучатся. Но зачем?.. Зачем мне терять почти две тысячи зелёных? У вас вроде так доллары называют? А мне за их содержание ежемесячно капает из «Фонда здоровья». И на медицину там, и на прочие всякие ванны, массажи, витамины… – Пирка лукаво смеётся. – А я в конце года отчёт за всё это сочиняю. Бабки мои крестики ставят вместо подписи. Плохо ли?

Я киваю согласно:

– Конечно, две тыщи зелёных – совсем не плохо. – И мгновенно вспоминаю наших бедных убогих старух в каждой семье. – Совсем не плохо…

А на следующий день мы поехали с ней затариться продуктами в соседний административный посёлок. Там в центре были и супермаркет, и префектура, и почта, и школа, где учился Йохан. Однако первое, что бросалось в глаза на центральной площади, – это клумба и посередине неё не розовые кусты, как это и полагалось бы, а серая слепая железобетонная стена метров пяти высотой, частично раскрашенная разноцветной мазнёй и чёрными каракулями. У основания лежали такие же длинные приставные лестницы. На одной из них, почти на самой верхотуре, стоял паренёк и что-то рисовал на стене чёрной краской из баллончика.

– Интересно, а что это всё значит? – спросила я удивлённо.

– Да это у молодёжи мода теперь такая, – объяснила мне Пирка. – Граффити называется. Рисуют цветными красками что попало и где попало. Только дома портят. Вот наш мэр и поставил для них эту стенку. Говорит, пускай себе забавляются, рисуют хоть в пять слоёв. Это лучше, чем дома́ портить или травку курить.

– Что, и Йохан тут рисует?

– Ну да, я ему дорогих красок накупила.

– А где же его рисунки?

– Так вот же они, красные, синие. А это, наверное, его одноклассник-соперник замазывает, а сын завтра на другой стороне что-нибудь новенькое придумает.

Я и правда однажды через открытую дверь увидела в его полупустой комнате решётчатую стену с ячейками от пола до потолка, и в каждой хранились лежащие на боку большие баллоны с разными пёстрыми красками, от белой до чёрной. И я опять подавила своё удивление, поскольку нигде в Европе таких картин, граффити, ещё не видела.

А вот супермаркет был похож на все европейские магазины, хоть и стоял он тут среди соснового леса. Стекло, алюминий и свет, сплошь белый свет. Весь маркет залит этим холодным, ледяным светом. И бесконечно-длинные красивые ряды с изобилием продуктов: рыбные, мясные, фруктовые, грибные… А уж каких вин и прочего алкоголя тут только не было! И Куба, и Мексика, и Чили, и Италия… Пей – не хочу. И раз уж об этом зашёл разговор, то кстати можно вспомнить. Когда Петербург был ещё Ленинградом, финны буквально делали набеги на нашу гостеприимную культурную столицу. Вереницы финских битковых туравтобусов и машин частников по разрешению властей и таможни почти свободно пересекали границу и по горло загружались алкоголем. И сами финны по горло отрывались в наших кабаках, пивных барах и ресторанах. Ибо у них тогда процветал жёсткий сухой закон. Напившись до свинской потери сознания, мешками валялись по всему городу, даже на Невском проспекте. А гуманная наша милиция, вместо того чтобы выдворять алкашей восвояси, бережно развозила эти бесчувственные тела по вытрезвителям и гостиницам, где те успевали зарегистрироваться. А чтоб успокоить возмущённых ленинградцев, журналисты писали в СМИ: мол, дело в том, что, мол, генетически в крови у чухонцев не хватает каких-то ферментов, которые нейтрализуют действие алкоголя. Вот и всё. Хотя горожане были уверены, что у них много чего ещё не хватало. Например, морали, чести и совести…

А Пирка тем временем в магазине наполняла и наполняла свою тележку, брала с полок продукты то справа, то слева. Я же не переставала удивляться, что здесь, в глухих скандинавских лесах, всё это есть. Но старалась не выдать своего удивления и восторга, особенно когда увидела спелые, аккуратно порезанные куски арбуза в плёнке.

Пирка сказала:

– Ну, бери, что тебе хочется.

Я хотела многое, особенно арбуза, но в моей сумочке денег – кот наплакал. Но что-то я всё-таки положила, правда, привычное. Нарезку сыра и колбасы, но отказаться от куска красного спелого арбуза среди зимы никак не могла. Когда подъехали со своими тележками к кассе, Пирка великодушно сказала, глядя на мою сумку: «Убери». И всю эту гору деликатесов оплатила сама.

Все продукты мы перегрузили в фургон и покинули посёлок. Я подавленно молчала… А Пирка, наоборот, оживлённо болтала:

– Ну вот, теперь нам еды на неделю хватит. Ты готовить-то как, любишь? Умеешь?..

Я молча кивнула. Я могла и умела. Долгие годы, когда у меня в Москве была полной семья – муж, дочь, мама, бабушка, кошка, собака плюс певчий дрозд в клетке (да ещё то и дело бывали гости, друзья), – столы у меня сияли на загляденье. Но, однако, потом дом начал пустеть. Первым нас покинул мой дорогой Юра – от смертельного белокровия. Потом в лучший мир ушли старшие. После дочь вышла замуж, уехала к мужу. Умер эрделька Дик, за ним кошка. А дрозда Кешу я, отправляясь в командировку, почти со слезами подарила лучшей подруге. И вот так помаленьку мои таланты в кухне и у плиты сошли на нет. Много ли одному человеку надо?..

А Пирка между тем за рулём не умолкала:

– Ну вот ты нас русской едой и побалуешь, и удивишь.

Я молчала, потупившись. И Пирка осеклась…

– Да ты не пугайся. Старухи мои малоежки. Сын в школе обедает, я туда отдельно большие деньги плачу. Ну а уж мы с тобой навернём от души.

Она, конечно, не так сказала, не «навернём». Это уж, простите, моя русская интерпретация, но по смыслу всё точно. Пирка опять и опять чему-то смеялась, она вообще была человеком лёгким. А я подумала: «А почему бы и нет, почему бы не накормить? Да ещё с такими-то продуктами, с осетриной, с грибами-трюфелями? Тем более это богатство будет лежать у Пирки на кухне, в её серебристом трёхстворчатом холодильнике… Справлюсь, где наша не пропадала…»

Я начала думать, что же приготовить. И вечером спросила Пирку:

– Что лучше, рыбное или мясное? И на сколько персон? Может, кто-то в гости придёт? И когда, может, на воскресенье? Как раз и Йохан будет дома.

Но она встрепенулась:

– Только не в воскресенье. Я должна быть в городе. Мне надо с другом увидеться, документы отдать.

Я огорчилась, но, помолчав, всё же спросила:

– А кто он?

И она не без гордости ответила:

– Бизнесмен. Цветами торгует. Это трудно, конечно, затратно. Но прибыль большая. У него целая сеть магазинов, и у нас, и в Европе. Мне до него далеко… Крутится как белка в колесе. – И стала объяснять: – Из Голландии с тюльпанами не вылезает. Недавно в Колумбию летал, там появились новые розовые сорта… Я ему по бухгалтерии помогаю… – Недобро скривилась. – Правда, жена у него. – И рукой махнула. – Сплошное горе. И детей у них нет. А он меня любит. Но и её не бросает, говорит, жалко – больная. Говорит, не спеши. Ну, я и не спешу. Вот так и мучаемся.

А в воскресенье, перед тем как уехать в город, Пирка вдруг говорит мне:

– А ты никогда не спала на водяном матрасе?

Я удивилась:

– На водяном? На таком матрасе я не только не спала, а даже не слыхивала.

– А ты попробуй, поспи сегодня в моей спальне. Хорошая штука. Это сейчас в Европе так модно, так дорого. А бельё на постель в шкафу возьми, ты знаешь где.

И я решилась попробовать. В чужой спальне я ложилась на этот водяной матрас с большой осторожностью. И не зря, поскольку услышала под собой бульканье, словно погружалась в воду, и застыла на месте. А когда упёрлась локтем, чтобы перевернуться, то локоть стал подо мною тонуть, неудержимо пошёл куда-то на дно, притом журча и захлёбываясь. С трудом я выкарабкалась из мягкой этой трясины и сочувственно подумала: «Господи, спаси! Как же они умудряются вдвоём тут кувыркаться? Это же катастрофа просто!..» Так что в эту ночь я совершенно не выспалась и всё думала: «Нет уж, никогда эта очередная европейская мода и странные западные ценности у нас на Руси не приживутся. У нас куда слаще выспишься на тёплой печной лежанке и уж тем более на духмяном сене в сарае или на чердаке. Истину говорят: “В гостях хорошо, а дома лучше”».