Ирина Ракша – Завещаю тебе (страница 8)

И вот, отгуляв в Сетовке, мы, три подружки-одноклассницы, отправились в перелесок на прощальный пикничок-девичник на берегу речки. В овражке хрустально звенит ручей, «воздух чист, прозрачен и свеж». А между нами накрыта «поляна», скатерть-самобранка с бутылкой наливки посередине и домашней снедью. И такая на душе благодать разливалась, что млела душа.

– А помнишь, Ирин, как я у тебя годовой диктант списывала? Буква в букву. А в результате разные оценки получили. Тебе четыре поставили, а мне три.

А Федянина смеётся:

– А меня вообще на переэкзаменовку отправили.

И мы все вместе, три возрастные тётки, дружно смеёмся. И наливаем по рюмочке.

Валька Федянина работает продавщицей в сельпо, а моя Клава – в детском саду воспитателем. И у нас, троих соклассниц, судьба, к сожалению, не сложилась. И у красотки Клавы, и у Вальки Федяниной. С мужиками в Сетовке дело всегда не спорилось. Вот и мы все три одинокие горемыки. Я вдова. Клава без мужа взрослую больную дочку растит. Живут втроём с матерью, во дворе пёс Тузик. А больную потому, что сама виновата. Стараясь скрыть от деревни позор, изо всех сил стягивала живот то ремнями, то полотенцами. И сама родная мать втихаря от соседей доставала ядовитые травки за немалые деньги. Сама злое зелье варила, сама отраву готовила. Но невинный плод отчаянно боролся за жизнь, и красотка Клава, румяная, юная, родила-таки несчастное полоумное существо – дочку с помятой головкой. На неизбывное горе буквально всем: и селу, и семье, и самой себе… А отец этого горе-дитяти, ушедший в армию, вернулся уже с городской женой.

У Вальки вообще завал (она и в школе была только Валька, второгодница): у неё дома, как и в магазине, всегда проходной двор. То один поживёт с полгода в качестве мужа, то другой появится и исчезнет. А она и сейчас бабёнка была интересная, крепко сбитая, хоть и на пенсию скоро. Да и смешно бы ей плохо жить – опытной продавщице при получке из единственного сельмага. Где недовес, где перевес… К тому же и дом из кедра от предков ей достался всем на зависть. С русской белёной печкой с лежанкой, которая тепло держит по нескольку дней.

И вот сидим мы в лесу, три бедолаги, и вспоминаем, ворошим память.

– А где ж Колька Жданов, братья Парахины? Генка вроде бы на медаль шёл… – спросила я.

– Да Генка Парахин на бийской женился, даже машину купил. Правда, на этих же «жигулях» и разбился. Пил много. А Колька у нас теперь глава администрации.

И пошли у нас под звон рюмочек с наливкой, под вечернее пение птиц и хрустальный звон ручья «А помнишь?.. А помнишь?..». С удовольствием скребли по сусекам памяти.

– А староста где Глушкова?.. А что с Борькой-то Унжаковым? В классе первый красавец был, прям на зависть.

Клава живо откликнулась:

– Да теперь он не просто Борька – он теперь богач, коммерсант в Новосибирске. Впрочем, про него лучше у Вальки спроси, – кивнула она на Федянину.

Но потом почему-то повисла минута молчания. А подружки переглянулись. И Валька, налив себе очередную полную рюмку, наконец сказала с ухмылкой:

– Да, он ко мне сватался. Помню, зима была. Я тогда так старалась, готовилась, конечно, бутылочку припасла. Занавески поменяла на окнах, затопила нашу русскую фамильную печь с лежанкой. И босая быстрее принялась мыть полы. Вдруг слышу – кто-то царапается. Вспомнила: я же кошку всегда бросала в подпол мышей ловить. Ну и открыла люк. Тут кошка и правда выскочила с мышью в зубах. И прямо лапами по чистому мокрому полу. «Ах ты, тварь такая! Да ты что ж это делаешь?!» – заорала я. И в сердцах, схватив, швырнула её в жерло печи, горящей рядом, и придвинула заслонку, даже чугунком придавила: «Вот тебе, тварь такая, получай!»

Я была в шоке, не могла и рта открыть, и слова произнести. Представила, как погибало там живое существо: сперва кошка билась в заслонку, потом сквозь пламя по горящим углям кинулась в дальний конец жерла и, продолжая гореть, стала протискиваться в чёрную дыру дымохода, который в несколько колен уходил в трубу. Однако на втором повороте уже замерла. И густой чёрный дым повалил из трубы в комнату.

А Федянина продолжала со смешочком, почти шутя:

– Вот так и сорвалось моё сватовство, моя свиданка. Моя личная жизнь. Я тогда чуть вовсе не погорела. Белая печь стала чёрной, и белые шторки мои почернели на окнах. Да ещё в копеечку встала разборка трубы дымохода забитого, всей печи. Вот так мне эта тварь отомстила. С тех пор не держу никаких кошек.

Вокруг стояла всё та же зелёная благодать. В кронах над головой порхали и пели птицы, под склоном журчал ручей. Но я сидела окаменев. И словно оглохла. За четыре угла мы собрали нашу скатерть, нашу девичью «поляну», и, позвякивая в сумках пустой посудой, молча пошли в деревню по тёплой, мягкой от пыли дороге. Красное закатное солнце склонялось за близкий синий хребет Бабыргана. Всюду смеялась жизнь, а мы шли молча. Я – совсем убитая, как с похорон, хотя мои бывшие одноклассницы шагали менее подавленные.

Вот так печально и окончился наш девичник в селе Сетовке. Валька шла рядом, и я заметила, как из её глаз текли слёзы, а встречный ветерок свежо обдувал её мокрые щёки.

После рассказа об этой трагедии я, улетая домой, всё твердила себе: «Господи, помилуй нас, гадких и грешных». С тех пор и поныне как вспомню тот случай, так и болит душа. И сегодня твержу и твержу сокрушённо и покаянно: «Прости и помилуй НАС, грешных, Господи!»

Два неожиданных этюда

Известный советский прозаик Иван Фотиевич Стаднюк (08.03.1920 – 30.04.1994; роман «Война», сценарий «Максим Перепелица» и др.), с которым мы дружили, не раз бывал у меня дома в гостях. И не один, а с писателями старшего, то есть своего, поколения фронтовиков. С М. Горбачёвым, М. Семенихиным, М. Алексеевым, Г. Регистаном. Они много и интересно рассказывали о своих военных историях. Об эпизодах, которые, к сожалению, не вошли сюжетами в их книги. А я их запомнила и о некоторых даже написала.

Так вот, однажды знаменитый Иван Фотиевич позвонил мне по телефону: «А можно я, Ирина, приеду к тебе в гости, и не один?» – «Ну конечно», – сказала я. А когда на входной звонок я открыла дверь, то чуть не упала. Рядом со Стаднюком стоял… Сталин. Да-да, Иосиф Сталин.

– Мне о вас не раз говорил Иван Фотиевич, – представился гость. – Очень приятно, Джугашвили Евгений Яковлевич.

И в моей голове сразу мелькнул известный факт, как Сталин на предложение поменять его сына Якова, попавшего к фашистам в плен, ответил: «Солдата на фельдмаршала не меняю». (Он имел в виду Паулюса, попавшего в советский плен.)

Евгений Яковлевич, приезжая из Грузии в Москву, не раз бывал у меня в гостях со Стаднюком. Я приветливо, сердечно принимала их. Ведь не в каждый дом Джугашвили ходит в гости. А однажды он даже подарил мне свой фотопортрет, достав его из нагрудного кармана военной полковничьей формы, и коротко подписал: «Шикарной Ирине Ракша от безнадёжно влюблённого Е. Джугашвили. Проба “Мосфильма”. 1982 год» (режиссёр Бондарчук приглашал его сняться в роли деда, Иосифа). Больше никогда я этого человека не видела, но наше знакомство запомнила навсегда.

А знаменитый фронтовик Иван Стаднюк, лауреат многих премий и орденов, похоронен на Кунцевском кладбище, с выстрелами почётного караула. С сыном Стаднюка, Юрием Ивановичем, директором «Воениздата», я дружила потом много лет.

К сожалению, я почему-то никогда не вспоминала постоянно бывавшего в нашей ЦДЛовской тусовке Давида Маркиша, или попросту Додика. Одного из двух сынов прекрасного еврейского поэта Переца Маркиша, арестованного и тайно расстрелянного советским режимом в подвале Лубянки в 1952 году (вместе с рядом других выдающихся деятелей еврейского происхождения) по облыжному делу за «шпионаж и измену Родине». Однако в те годы ни вдова поэта Маркиша, Эстер Ефимовна, ни старший сын, Сима, ни младший, Давид, не знали этих страшных подробностей.

Среди нашей молодой литературной тусовки Додик выделялся своей красотой, был выразителен и изящен. Он жил с матерью в шикарной квартире своего исчезнувшего отца в конце улицы Горького (ныне Тверская улица), выходящей окнами (не помню, какого этажа) прямо на площадь Белорусского вокзала, на памятник Максиму Горькому. Додик, волокита и дамский угодник, тогда недавно женился на очень красивой девушке, польке Ядвиге, студентке Московского института геодезии и картографии, которую из ревности никому не показывал. И насколько я помню, никогда не приводил в ЦДЛ. Боялся – вдруг уведут, отнимут. Всем говорил, что это его первая и вечная любовь. И все мы верили и уважали его за это. И кажется, Давид успокоился, остепенился.

Однажды волею судьбы мы с чувашским поэтом Геной Айги – талантливым студентом Литинститута – были приглашены Додиком в квартиру его семьи. (Его старший брат Сима был где-то в эмиграции, кажется в Венгрии.) А их мать Эстер Ефимовна Маркиш была прекрасной хозяйкой и баловала молодожёнов своей кухней. Обихаживала молодых, пекла по своим рецептам сказочные блинчики и пампушки. И в тот раз на просторной кухне мы пробовали эти её великолепные яства, запивая душистым чаем. Однако красавица Ядвига, по-польски нежная, воспитанная, изящно одетая, начала кокетничать с гостями, а вернее, с Геной Айги, маленьким, некрасивым, к тому же от роду картавым и шепелявым. И неожиданно такое поведение жены Давиду не понравилось. Он начал мрачнеть, даже стал неприлично унижать жену. А потом и вовсе разразился скандал с опрокинутым стулом и чашкой. Он чуть её не ударил и неожиданно стал гонять из комнаты в комнату по просторной квартире. А мы с Геной и мамой принялись горячо успокаивать его и даже перекрывали двери. Скандал, конечно, кончился нашими общими усилиями и плачем жены где-то в глубине квартиры. Уж я не помню, как мы расстались, однако этот яркий эпизод почему-то врезался в память.