Ирина Ракша – Завещаю тебе (страница 7)
Порой вспоминаю нашу “Казанку”, жизнь в Останкино. А увидев в библиотечке Вашу книгу, вспомнил и наши уроки на кухне.
Если получу ответ, опишу свою жизнь и планы».
А оканчивалось письмо довольно романтично:
«Боже мой! – подумала я. – Это же мой подопечный Лёнька Цимбал – наш “Синус-косинус”. И теперь он уже не шпана с какой-то “Казанки”, а полярник, уважаемый специалист с Таймыра». Воспоминания просто нахлынули. И школьные годы, и наши занятия на кухне в том самом бараке. Ах, как же давно это было! И крупица того моего труда, оказывается, не пропала.
Я уже давно живу в другом районе Москвы, давным-давно нет той когда-то знаменитой элитарной «Первомайки». И конечно же, той опасной нищей «Казанки» с её бомжами и сидельцами. А та дорога к школе ещё существует, как бы соединяя собой разные времена и эпохи. Тянется прямо от дворца графа Петра Шереметева, храма иконы Божией Матери «Знамение», через пруд, мимо телецентра и телебашни к Звёздному бульвару, к школе № 271.
Я отложила письмо и отошла к окну. Передо мной, залитая полуденным солнцем, широко раскинулась сияющая Москва. На горизонте был виден устремлённый в небо шпиль Останкинской телебашни, место силы, где прошло моё детство и юность, где когда-то была «Казанка». И я тепло и сердечно подумала: «Пускай мой подопечный одноклассник – хулиган “Синус-косинус” – остаётся там, в том времени, на той самой кухне. Ведь каждому времени – свои песни».
Сегодня же надо будет написать ответ. Пусть летит моё письмо «с бортами» на этот далёкий-далёкий Таймыр. Оказывается, теперь у меня и в Заполярье есть свой читатель. И почему-то в голове промелькнула строка песенки: «Ты не спишь, / А в окно к тебе ломится / Ветер с полюса, / Жгучий до сильного».
Он был у нас всего лишь раз
В тот год наш с Юрой день рождения заканчивался уже за полночь (наши с мужем дни рождения мы часто праздновали в один день, поскольку они рядом, 19 ноября и 2 декабря). И когда всё мной наготовленное было почти съедено и алкоголь, купленный для праздника, почти весь выпит, половина гостей разъехалась, пока метро не закрылось. Кто на метро, кто на такси, кто на своих машинах. Гостей осталось уже немного, и тут в нашей «хрущобе» на Преображенке, на пятом этаже, раздался звонок в дверь. Я пошла открывать. На пороге стояла моя давняя подружка из Болгарии Дина Накова, в то время она обосновалась в Москве и даже хотела остаться тут навсегда. За её спиной стояли два мужичка, и оба показались мне знакомыми. Один – артист МХАТа Сева Абдулов (не путать с высоким красавцем Сашей Абдуловым). А вторым был кумир Севы, на тот момент уже всем известный бард-песенник, но и не менее известный алкаш, бабник и бузотёр – Володя Высоцкий из Таганки. Ни одной его книги, ни одного стиха никто не видел в печати. Поэты не принимали в свои ряды, зато партийные боссы и дворовые пацаны слушали его голос, его хриплое пение с восторгом. Копировали его с магнитных плёнок буквально по всем краям и весям. Но выступать на сценах в ДК и клубах ему не разрешали.
Неужели это пришёл сам Высоцкий собственной персоной, который выступает и на корпоративах, и на разных квартирниках, и всегда за деньги? Ведь на мизерную зарплату в театре (80–120 рублей) не проживёшь. А на квартирниках добирал в два раза больше.
– А мы решили тебя поздравить, – говорит болгарка Дина. – Я же знала, что у вас сегодня день рождения.
И как я поняла, заодно и похвастаться передо мной своим знакомством с этими великими. А великие между тем прошли мимо меня в гостиную комнату, где гости при виде их, конечно, оторопели, потом зашумели, обрадовались. Ведь барда и его песни тогда уже знали в каждой подворотне. А Высоцкий, увидав на столе недопитые бутылки и в углу нашу гитару, уселся на незнакомый диван. Стал привычно перебирать струны, как всегда делал это и в других домах. И запел своим хрипловатым, как будто надтреснутым голосом. Сперва негромко, как бы разминаясь и привыкая к инструменту и к аудитории, а затем всё громче и уверенней: «Аппарат и намётанный глаз – / И работа идёт эффективно, – / Только я – столько знаю про вас, / Что подчас мне бывает противно…» Но это нисколько не обижало аудиторию, ему благодарно хлопали, просили петь дальше. И, пожалуй, только мой Юра был недоволен приходом этих гостей.
Потом кто-то предложил им выпить за именинников, и день рождения, словно подкрученный патефон, продолжился с новой силой. Однако вскоре, с началом такого неожиданного концерта, всеми был забыт сам повод нашего праздника. И вся встреча превратилась в домашний концерт пришедшего гостя, так называемый квартирник. И никто уже никуда не спешил. А Высоцкий совсем завёлся и стал петь свои песни, как всегда, как бы взахлёст – одну за другой. То пел, то проговаривал, а порой кричал. И даже страстно. Как на разрыв аорты. «Тут поднялся галдёж и лай, / И только старый Попугай / Громко крикнул из ветвей: / “Жираф большо-о-ой – ему видней!”»…
Даже я стала слушать это пение раскрыв рот, и мешала только мысль: «А чем мы с ним будем расплачиваться?» А когда за стеной раздавался детский плач – просыпалась наша маленькая дочка Анюта, – я, забыв про всё, бросалась её успокаивать. И, повторюсь, только моему Юре, прекрасному семьянину, этот неожиданный концерт был совсем не по душе. Все знали, что Высоцкий в это время жил и со второй женой Люсей Абрамовой, родившей ему двоих детей, и с актрисой Танечкой Иваницкой, нашей бывшей сокурсницей по ВГИКу, и уже с парижанкой Мариной Влади.
Все слушали восторженно, со вниманием, хотя большинство песен мы уже знали от сидящего среди нас Вити Вучетича (нашего друга и сына знаменитого скульптора Евгения Вучетича). Все новинки и Галича, и Высоцкого, и Визбора Витя приносил нам. И кто из них пел лучше – сам Высоцкий или Вучетич, – надо было ещё посмотреть, вернее, послушать. Болгарка Дина буквально расцвела, и не от вина и закусок, а оттого, что смогла привести к нам таких гостей. За стеной наша дочка то и дело просыпалась от голоса барда, и я опять и опять бегала в соседнюю комнату её успокаивать. Высоцкий порой менял место, садился на ковёр спиной к батарее и уже так, на полу, пел и играл свои песни. А между делом новые гости в конце концов допили всё, что было на столе.
Ближе к утру настал момент, когда мой воспитанный и терпеливый Юра – примерный муж, сын и отец – вызвал болгарку Дину в кухню и тихо и строго сказал:
– Ну сколько можно? Зачем ты его привела? Все устали, ребёнок просыпается.
Она посмотрела испуганно:
– А я хотела сделать для вас подарок.
– Ничего себе подарочек. Спасибочки.
В очередной раз укладывая Анюту, я услышала, как за стеной гитара наконец прощально звякнула и наши новые гости протопали к выходу, на лестничную площадку. Ушли.
Когда квартира совсем опустела и за окном зазвенели трамваи, где-то во дворе зашаркала метла дворника. Над Москвой, над Яузой и Стромынкой чуть забрезжил молочный рассвет. Нашу квартиру и нас объяла вдруг глухая, звенящая тишина, словно тут никого и ничего и не было. Этой краткой и яркой встречи, как не от мира сего. Звук к звуку, глаза в глаза… Хотя каждый из нас отпечатал эту встречу в душе, как фотоснимок. Отныне и навсегда.
Я устало опустилась на стул и, вздохнув, тихо сказала мужу:
– А всё же зря ты его не нарисовал. Хотя бы сделал бы набросок, как ты порой это делаешь…
Юра, убирая гитару на место, ответил не сразу, но твёрдо:
– Знаешь, Ирок, портрет надо ещё заслужить.
И я, помолчав, добавила:
– Пожалуй, ты прав… Что ж, поживём – увидим. Время покажет.
Нет сил забыть
Не люблю писать о чём-то скверном, о негативном. Рука не поднимается. Но жизнь есть жизнь. И приходится, особенно если душа болит. А душа болит… то и дело.
В тот незабвенный тяжёлый 1994 год в стране и на Алтае отмечали 40-летний юбилей такого бренда, такого понятия, как «целина». А я к нему имела отношение самое прямое. Ибо я, москвичка, волей судьбы оказалась первоцелинницей, строительницей совхоза «Урожайный» с первых вагончиков и палаток. К тому же параллельно стала и выпускницей 10-го класса школы в соседнем селе Грязнуха (ныне Советское). Я откликнулась на присланное мне в Москву приглашение на юбилей. И вот в «Урожайном» и в райцентре я активно участвую в праздничных мероприятиях. Выступаю, читаю свои стихи и прозу. И даже в клубе на сцене под бурные аплодисменты зала получаю в подарок из рук начальства сияющий электросамовар. (Он у меня и поныне дома сияет.)
Но покидать любимый Советский район, не повидав прежних одноклассников, было негоже. И я встречалась с ними и в стенах школы, и, конечно, приватно, по избам-домам. Ежедневно. Приглашали буквально нарасхват… А некогда в школьном классе моей соседкой по парте была чудо-подружка, беленькая молчунья Клава Растворова. Смиренница и хорошистка, родом из соседней деревни Сетовка, где тогда десятилетки не было и в помине. И сетовским (Растворовой, Вале Федяниной, братьям Парахиным, Унжакову и др.) приходилось ездить на уроки с оказией или на велосипедах. Помню в 94-м обиженно надутые Клавины губки (даже и за полтинник она была хороша и мила): «Так что ж, Ирин, ты теперь и Сетовку нашу не удостоишь вниманием? Совсем зазналась? В Бийске была, в “Урожайном” была, в Сростках, в Кокшах. А мы что, хуже?» Да нет же, ну как, как Сетовка могла быть хуже? Такая красавица на фоне чудесных хребтов Бабыргана… О, эти сельские встречи-праздники старых друзей! Они ждут отдельных ароматных и вкусных восторгов. С их застольями под звуки баяна, с пирогами из местной облепихи, с ягодными наливками и настойками и, конечно, с раздольными, сильными, как река Катунь и сам Алтай, песнями.