Ирина Ракша – Завещаю тебе (страница 6)

Но и потом Маяковский много раз пытался сбежать, вырваться из крепких объятий Лили Брик, которая умело его удерживала возле своей юбки. (К тому же Брики в последние годы жизни Маяковского существовали на его большие гонорары.) Во время работы в «Окнах РОСТА» у него случился серьёзный роман с Лилей Лавинской, которая родила сына. Да-да, второго ребёнка, по имени Глеб-Никита Лавинский. Но и это не всё. В Париже он вновь влюбился и чуть было не женился на Татьяне Яковлевой, которой сделал предложение и посвятил свои творения и эти бессмертные строки: «Ты одна мне ростом вровень, стань же рядом с бровью брови». Или ещё: «Иди сюда, иди на перекрёсток моих больших и неуклюжих рук». (Гениально же сказано, не правда ли?)

Была и ещё очень серьёзная влюблённость Маяковского. В актрису МХАТа Веронику Полонскую, с которой были долгие глубокие отношения. Она была последней, кто видел Маяковского живым. Убегая с очередного свидания с ним, ещё на лестнице услышала роковой выстрел. И, бросившись обратно, увидела в комнате на полу его большое распростёртое тело. Ему было всего 36 лет.

Что же касается Андрея Вознесенского, то, пользуясь пунктирной формой повествования, скажу, что он много раз пытался освободиться от Богуславской. Когда-то, в начале их отношений, он, молодой и неопытный мальчик (она старше его почти на 15 лет), действительно посвятил ей стихотворение «Оза» (Зоя). Однако в дальнейшем всегда мечтал вырваться из этих объятий. Уходил от неё надолго и, казалось бы, навсегда. И всё это происходило на глазах у всех нас, у всего Союза писателей. На стороне у него даже родилась любимая дочка (биографы знают это всё подробно). Но опытная Богуславская каждый раз умудрялась вернуть поэта. И никогда не собиралась покидать данную ему лично квартиру в высотке на Котельнической и, конечно, казённую дачу в Переделкино. Об одном из эпизодов жизни этой «семейки» я написала рассказ «Поцелуй медузы».

В моём дневнике для будущего читателя я сделала короткую и объективную запись, лично мою точку зрения. Две эти дамы, мечтая вписать свои имена, себя любимых, в историю русской литературы, и погубили двух ярких поэтов, Маяковского и Вознесенского. А о том, как это произошло, биографы написали немало книг. Это дело биографов-либералов пятой колонны. У меня же как писателя совсем другие задачи.

Брик пережила мужа почти на полвека и покончила с собой, наглотавшись таблеток снотворного. А Богуславская, бывшая «созидательница» «Триумфа», до сих пор жива (ей стукнуло 103 года). Более того, ещё год назад получила абсурдное предложение руки и сердца от одного старика фотографа, и она не как анекдот, а всерьёз, без юмора, горделиво рассказывает об этом. И даже никогда не вспоминает о многих скелетах в своём платяном шкафу. А он у неё, очевидно, очень объёмный, чтобы все поместились. (Например, о коррупционере и предателе Родины Б. Березовском и его валюте, работавшей на её личный фонд и на сына от первого брака.) Эта дама от культуры и не думает каяться и, как прежде, спекулирует именем погубленного ею Андрея Вознесенского.

И обе эти хищные фарисейки въехали-таки на загривке ярких имён поэтов, на их славе в историю советской литературы. Изначально не имея для этого никаких талантов, кроме своей бесовской хитрости.

Что ж, Бог правду видит, да не скоро скажет.

Синус-косинус

Ребятне из Останкино – и мелюзге, и старшеклассникам, – чтобы дойти до своей школы № 271, надо было миновать два особых участка. Один из которых назывался «Первомайка», а второй – «Казанка». Участок справа от дороги предназначался для Академии наук, для столичной элиты и был красиво назван в честь Первого мая – праздника всех пролетариев, всех трудящихся на земле. Это была пара десятков финских домиков, нарядно построенных и светло окрашенных. К тому же огороженных высоким чугунным забором, плотно обсаженным кустами колючего боярышника. За забором жила элита. И оттуда то и дело доносились удары по теннисным и волейбольным мячам. Доступа туда простому люду не было.

А если идти по дороге дальше, то по левую сторону надо было пройти мимо другого участка, мимо «Казанки». В те годы (индустриализации СССР) люд нищий, люд худородный и даже безродный попёр за лучшей долей из сёл в города и прочие новостройки коммунизма… По всей стране стали как грибы расти вокруг городов барачные самовольные поселения: Нахаловки, Пыталовки, Ненашевки, Незнанки, Завираловки… Вот и Москву опоясали такие «Нахаловки». И у нас в Останкино по пути к моей школе появилась такая «Чёрная Казанка». Преступный мир бараков из тёмных брёвен был опасен для прохожих. Юные хозяева «Казанки» часто лупили наших, останкинских. Могли порой даже отнять и портфель, и мешочки с чернильницей-непроливайкой или сменной обувью для физкультуры. Мы казанских очень боялись. Все дети там были из семей зэков, в прошлом сидельцев, в настоящем или же в будущем. «Казанка» жила по своим строгим нормам и понятиям.

Но однажды вдруг всё изменилось. По новому закону Министерства образования объединили школы мужские и женские. И в нашем классе появились мальчишки, в том числе и из «Казанки». Главным из них был Лёнька Цимбал, сын казанского авторитета, который уже отсидел своё где-то под Казанью и считался наставником всей «Казанки». Сидел Лёнька на задней парте, поскольку был очень высок и плохо учился, был двоечником, метил во второгодники. А это портило всю картину успеваемости нашей школы. И в дирекции было придумано «прикреплять» отличников и ударников к отстающим. Попарно. Вот и меня без спросу «прикрепили» к этому самому отстающему Цимбалу. Надо было его подтянуть хотя бы к концу четверти. Таким образом я и оказалась в самом эпицентре этой опасной «Казанки», на втором этаже тёмного убогого барака для лимиты.

На кухне без двери под потолком слабо светит в сырой духоте одинокая лампочка. Под крышками кастрюль что-то булькает – хозяйки варят ужин. Керосинки горят тихо и даже уютно – в их крошках-окошках еле теплятся огоньки. На кухонных столах тут и там синим пламенем шипят-гудят примусы. По потному стеклу высокого единственного окна ползут мокрые дорожки «слёз». А мы с Лёнькой – я, кудрявая отличница в наглаженной школьной формочке, в чёрном нарядном фартучке, и он, востроносый хулиганистый двоечник, – занимаемся в углу на кухонном столе тригонометрией. (У него в комнате нельзя и негде, полно народу – детская беготня, крики, плач.) А мы на кухне вдвоём уткнулись носами в школьные тетрадки, в учебники, разложенные на изрезанной, рваной клеёнке. И Лёнька на фоне барачных шумов вяло твердит мне шёпотом: «А если, к примеру, мы берём косинус… Или нет… Возьмём, например, тангенс угла…»

В кухню то и дело с любопытством заглядывают соседки. Порой, прислушиваясь к учёным словам, что-то мешают ложками в своих кастрюлях. И густые столбы пара – горячего, сытного – тотчас вздымаются к потолку. А я, тоже тихим шёпотом, исправляю Лёньку: «Ну смотри же, смотри… Тут же не косинус, а синус. Синус, понимаешь, синус…» Иногда посреди нашего занятия за окном со двора доносится мальчишеский крик: «Лёнька-а! Цимба-ал!.. Выходи-и!..» Это дружки зовут его на «трамвайное дело». Это был промысел лёгкий, привычный – шманать по карманам и сумкам. В народе назывались они щипачами. Лёнька тотчас встаёт во весь свой немалый рост и в два шага подходит к окну. А поняв, кто и зачем зовёт, делает отмашку: мол, занят я, потом, потом. И послушно возвращается ко мне, к учебнику.

Сперва я с опаской посещала «Казанку». А потом ничего, привыкла. Даже ходила туда с некой гордостью, помахивая портфелем. Ведь я – наставница самого Цимбала… И с тех пор действительно средний балл успеваемости по школе стал подрастать. Многие второгодники отменились. Вот тебе и «синус-косинус». А прохожие перестали бояться ходить по дороге мимо «Казанки».

А дальше… Как пишется в плохой прозе, «с тех пор прошли годы». И я, живя с семьёй уже не в Останкино, а в другом районе Москвы, однажды получила по почте письмо. Судя по адресу, оно было из моего издательства, а внутри – конверт с Крайнего Севера, с полуострова Таймыр. Странно, там у меня знакомых вроде бы не было. Может, от какого-то читателя?

«Приветствую Вас с берегов Ледовитого океана! – прочла я первые строчки, написанные авторучкой. – Недавно в красном уголке нашей метеорологической станции, что стоит среди льдов и снегов, я случайно наткнулся в библиотечке на книгу Ваших рассказов “Скатилось колечко”. И даже с большим фотопортретом. Дочитал до конца. Но поскольку Вашего адреса не знаю, отправляю это письмо на адрес издательства, данный в книге. Надеюсь, Вам передадут или перешлют.

А у нас за окном полярная ночь, метёт низовая позёмка, предвестник лютой вьюги. А ещё завтра с утра ждём рейса. Должен прилететь самолёт, получим очередную почту, топливо, продукты. А ещё очень ждём борт ледовой разведки.

Но самое главное, прилетит новый метеоролог, мой конкретный начальник. И с этим же бортом мы посылаем почту на Большую землю, куда и отправится это письмо. Я тут работаю уже второй год. После ПТУ и разных курсов получил подъёмные и по лимиту попал сюда. Да и северную надбавку дают. У нас здесь всё есть, и даже больше. Врать не буду, белых медведей здесь не видел, зато любопытные песцы то и дело на станцию забегают. Белые-белые, на снегу видно только три чёрные точки: нос и глаза.