Ирина Ракша – Завещаю тебе (страница 5)
…Интересно, сколько всё же за свою жизнь я спасла таких розовых дождевых червяков? Только называть их надо правильно. Червь земляной, обыкновенный (лат. Lumbricina). Ареал широк…
Хлеб наш насущный
Однажды журналистка меня спросила: «А вы помните своё первое, – она улыбнулась, – первое сентября?»
Я задумалась: действительно, а каким оно было? И всё-таки вспомнила нечто очень давнее…
…Наконец-то настал 1945 победный год. Но страна, истерзанная войной, ещё никак не могла прийти в себя. Буквально голодала, не было урожаев, не было хлеба. И даже Москва голодала. Да так, что ввели талоны и карточки на продукты. На месяц – 200 грамм сливочного масла (по цене 1050 рублей) и хлеб, одна буханка за 1000 рублей (при средней зарплате в 1000 рублей). В тот год папа-танкист вернулся с фронта, слава Богу, живой и даже не раненый. Вся грудь в орденах и медалях. Но пойти работать, как прежде, на Сельхозвыставку не мог. ВСХВ, разбитая фашистскими бомбёжками, была ещё долго закрыта. А чтобы попасть в Наркомат земледелия, в отдел сельхозтехники, куда папа подал заявление, нужно было ждать.
Пока же он решил тем летом поехать всей семьёй на Украину, в его родное село Пединовку, к младшей сестре Надежде – вдове с двумя сынками-погодками. Тем более что в школу мне было ещё рано. Там, в Пединовке, хлеба тоже, конечно, не было. Зато была кукуруза, тыква, горох. И сады, сады… Фруктов полно, прямо у хаты растут.
– Ещё дед сажал. – Отец помолчал с минуту. – Если, конечно, фашист не вырубил. И Надежда нам будет рада. Её погодки нашей доче почти ровесники. Пора бы с братьями-то познакомиться. А Надя даже козу завела.
И мы, заперев в Останкино нашу барачную комнату, уехали на Украину.
Родовая папина хата, где хозяйничала тётя Надя с детьми, была в селе крайней. Зато сад, полный фруктовых деревьев, смотрел в просторную жаркую украинскую степь, где пролегал в Черкассы старый пыльный шлях. И по нему попарно лениво тянулись на ярмарку рогатые волы, покусанные слепнями. Тащили длинные телеги с мешками дорогой соли. А изнурённый жарой, палящим солнцем хохол, лёжа на горе соли в рваных шальварах и вышиванке, порой сонно вскрикивал в небо: «Цоб-цобэ! Цоб-цобэ!» Напоминал о себе рогатым волам, вяло шевеля лозиной.
Урожай в садах в тот год был, как всегда, богатый, ноге ступить некуда от красных яблок, синих крупных слив и ароматных жёлтых груш. И эта благодать буквально сразила нас. После московской голодухи мы буквально набросились на эту роскошь. И мама сразу принялась варить варенье во дворе, в тазу на печурке. Нельзя же добру пропадать. Хозяйка тётя Надя следила за животиной. Коза, поросёнок, гуси. А папа принялся за ремонт хаты и даже сколотил туалет. Однако август уже был на исходе, лето кончалось, и папа сказал маме:
– А почему бы, Нинуська, не отдать нашу доньку в сентябре в школу? Пускай учит мову. Вдруг пригодится? Я могу завтра пойти и договориться.
И мама с радостью согласилась. Вот так я и оказалась в средней пединовской школе. Принарядив в чистенькое, мама отвела меня туда первого сентября. Как говорится, «первый раз в первый класс». Правда, это была не московская школа, да и класс необычный. Посередине села красовалась большая белёная хата (как и все остальные в Пединовке) с резными наличниками и с нахлобученной по самые окна толстой соломенной крышей. А в большом, просторном классе (тоже с белёными стенами) стояли длинные столы и лавки, за которыми сидели дети разного роста и возраста. А учительница на всех была одна, общая. И я не понимала, о чём она говорит то одним детям, то другим по-украински, языком быстрым, напевным. По-хохляцки, как в шутку говорила моя мама. Да и папу она, улыбаясь, часто называла: «Ах ты моя хохляндия». И мне в Москве на праздники мама плела и надевала украинские веночки. И танец гопак под её аккомпанемент я танцевала отлично.
У этой учительницы на уроках я могла отгадать лишь редкие, схожие с русскими, слова. Перемена начиналась со звонка не колокольчика, а глухим дребезжанием бо́тала, с которым одинокие коровы паслись по лугам, чтобы не потеряться. В это самое ботало «звонил» под окном старый сторож, поскольку в селе электричества тогда ещё не было. Заслышав такой «звонок», вся ребятня высыпала во двор, и я за ними. И тогда все начали что-то жевать, кто варёную кукурузину, кто яблоко, продолжая при этом разглядывать меня, москальку, с особым любопытством: «Ишь, прилетела откуда». А я достала из кармана свой кусок вкусного хлеба, посыпанный сахарным песком, заботливо приготовленный мамой.
Вышла во двор и учительница и, проходя мимо, спросила:
– А цэ шо у тэбэ?
Я сразу её поняла и ответила:
– Хлеб.
И в тот же момент вокруг меня раздался такой дружный хохот. На разные детские голоса. Такой, что я испугалась: «Что, что я не так сделала? Не так сказала?» Улыбнулась и учительница и по-русски сказала мне назидательно и как бы оправдывая своих учеников:
– Надо правильно говорить не «хлеб», а «хли-иб». Поняла? «Хлиб». – И ушла.
Ребятня вокруг ещё долго смеялась, передразнивая меня: «Хлеб… Хлеб…» А я спрятала недоеденный сладкий ломтик в карман и стояла с полными слёз глазами…
А вечером, когда смерклось и над хатами и садами раскинулось чёрное небо в проколах звёзд и вся наша семья (родители, тётя с детьми) собралась за столом поужинать и обсудить мой первый учебный день в пединовской школе, мама невзначай попросила кого-то подвинуть к ней ближе тарелку с аккуратно нарезанными ароматными ломтиками хлеба. Его испекли буквально из последних поскрёбков муки, сметённых со всех уголков на дне деревянного короба. И тут я гордо и громко, чтоб слышали все, и, конечно, надеясь на похвалу, произнесла:
– А правильно надо говорить не «хлеб», а «хли-иб».
На секунду повисла тишина, но потом вдруг дружный смех залил хату. Надо мной все смеялись, хоть искренне и по-доброму. И папа, тоже сквозь смех, сказал:
– Ну вот, доня, даже и новую мову за день освоила. Вот тебе и День знаний.
А я оторопела. Сперва сидела недоумённо, как каменная. А потом вдруг рванулась из-за стола в дверь, выскочив вон из хаты. И с плачем, миновав двор, забежала в какой-то сарай. Забилась в тёмный угол на сено и всё всхлипывала, утирая ладошками мокрые щёки. А растревоженные сонные гуси, тихонько, сочувственно погагатывали, пока папа не нашёл меня, уже спящую, и на руках не отнёс в дом.
Вот таким я вспомнила моё первое первое сентября двадцатого века.
И это тоже XX век
Незадолго до смерти в 1980 году мой муж, художник Юрий Ракша в своих дневниках написал: «Моя жена – мой верный друг на всю жизнь, и в радости, и в горе, мой единомышленник, первый зритель и первый критик. Я знаю, как много факторов должно соединиться в благом сочетании, чтобы художнику стать художником, чтобы художник осуществился, поэтому так важно, кто всю жизнь с тобой рядом». И действительно, от той, которая с тобой всю жизнь рядом, зависит многое, а порой почти всё. На православной Руси именно так и было. Зачастую даже вопреки своим творческим карьерам, своим биографиям женщины, словно жёны декабристов, посвящали свои жизни мужьям, помогали раскрыться их талантам. И имена мужей в полную мощь расцветали на фоне русской культуры. Например, это жёны-соратницы Льва Толстого, Набокова, Бунина, Блока, Пришвина, Бондарева, философа Алексея Лосева, Астафьева и др.
Но, к сожалению, можно сказать о том, что список гениальных писателей мог быть гораздо длиннее, если бы у всех жёны были такими самоотверженными. И, размышляя об этом, я почему-то подумала о двух значительных именах, о двух поэтах, известных и ярких талантах двадцатого века. В. В. Маяковском (1893–1930) и А. А. Вознесенском (1933–2010). Как видите, они обрамляют начало и конец прошлого века.
А почему я вспомнила этих известных поэтов «к сожалению»? Потому что они могли бы стать именами шекспировского и пушкинского ряда, но, к сожалению, не стали. И этому есть причина, и имя ей – женщина. Вернее, две женщины: Лиля Юрьевна Брик (урождённая Лиля (Лили) Уриевна Каган) и Зоя Борисовна Богуславская. И если говорить коротко и начистоту (и думаю, что их биографы тут со мной согласятся), именно эти две женщины не дали поэтам в полной мере осуществиться и даже вычеркнули их из списка талантов высочайшей пробы.
Помните стихи Маяковского? «Allo! Кто говорит? Мама? Мама! Ваш сын прекрасно болен! Мама! У него пожар сердца. Скажите сёстрам, Люде и Оле, – ему уже некуда деться. Каждое слово, даже шутка, которые изрыгает обгорающим ртом он, выбрасывается, как голая проститутка из горящего публичного дома». Эти стихи Владимир Маяковский написал Лиле Брик после неожиданной встречи с ней, придя в гости к её сестре Эльзе (урождённая Элла Юрьевна Каган, будущая парижанка Эльза Триоле, жена коммуниста Луи Арагона). На мой взгляд, эта встреча с Лилей и оказалась началом конца поэта Владимира Маяковского. Всю свою жизнь, до пули, пущенной себе в висок, у него было желание освободиться от этого смертоносного увлечения. Хотя он всегда хотел иметь семью, мораль того времени позволяла жить втроём (Володя, Осип Брик и Лиля).
И может быть, даже стоит перечислить, хотя бы штрихпунктирно, все попытки великого Маяковского создать свою семью. Когда он жил в США, то был искренне влюблён в Елизавету Петровну Зиберт. (Она его провожала в Россию на время, но оказалось – безвозвратно.) У него родилась дочь Патрисия, которая прожила на земле 89 лет и взяла фамилию мужа – Томпсон. Что интересно заметить, Маяковский видел свою дочь в жизни один-единственный раз. Зиберт привезла дочь-малышку в Европу, в Швейцарию. И, зная, что в это время Маяковский посещал Париж, послала ему весточку: «Если хочешь увидеть свою дочь, приезжай». И они увиделись. (Биографы писали об этой трепетной встрече.) После этого Патрисия прожила ещё многие годы (1926–2016).