Ирина Ракша – Завещаю тебе (страница 3)

О-о, как всё красиво! И видится всё иначе, по-своему. Земля там, где небо, а где небо – земля. И деревья, и щетина кустов шиповника висят надо мной. И дедушка сидит там над моей головой, тоже вверх ногами, в уголке средь зелёной листвы, за дощатым столом, и с кем-то играет в шахматы. Пальтецо моё задралось, словно это два помятых крылышка птицы. Но сейчас это не важно. Я победила и увидела другой мир, и совсем по-другому. И эту победу должен был кто-то видеть. Я громко, с восторгом кричу, буквально взываю чужим от напряжения голосом: «Дедушка! Дедушка!.. Посмотри!.. Посмотри, как я умею! Как могу!» В первый момент он даже не может понять, откуда доносится голос внучки. А поняв, приходит в ужас и кидается, рассыпав фигурки шахмат, ко мне, к турнику. А я ликую: вот оно – счастье!.. Вот он – момент истины!..

…Миновали годы и годы. Даже десятилетия. (А не столетия ли?) За спиной долгая жизнь. И я с трепетом вспоминаю ту площадку в Землянском переулке на берегу Яузы. И вечером у себя в кабинете, заканчивая работу над очередным текстом для новой книги, где, как всегда, на земле небо, а земное на небесах, ставлю точку. Прикрыв глаза, устало откидываюсь в кресле. И почему-то так хочется, чтобы кто-то тёплой рукой ласково, как в детстве, погладил по головке. А в ответ я негромко скажу: «Посмотри, посмотри, как я могу, как умею»… Но вокруг тишина. Тихо и глухо. Все близкие давно ушли на тот свет, в лучший мир. И я представляю: когда явлюсь к ним, они с улыбкой скажут: «Всё знаем, всё читали… Да-да, умеешь, умеешь. А теперь – спаси тебя Боже, спаси. Может, и заслужила».

Как-то меня спросили: «А эта детская площадка в Землянском переулке до сих пор жива?»

К сожалению, нет. Её площади хватило как раз для возведения многоэтажного блочного одноподъездного дома для проживания сотрудников соседней Яузской больницы.

Путешествие в обратно

В Москве я ходила в две школы. В основном училась дома в Останкино, в школе № 271, а живя у бабушки на Таганке-Землянке – в школе № 423. (Этой землянской школы, что на Садовом кольце, давно уже нет, в её стенах какой-то колледж.) А вот 271-я помнится мне ярко. Она стояла на краю глубокого оврага, по дну которого протекала грязная речушка Каменка, которую мы, дети, называли «Тухлянка». И вливалась она у села Ростокино в Яузу. А овраг отделял Останкино от улицы Маломосковской, то есть от проспекта Мира. Потом речку заковали в трубу, а овраг засыпали строительными отходами. (Вереницей со всего города шли и шли к оврагу гружённые ломом и отходами самосвалы.) И стал бывший овраг называться Звёздным бульваром, на котором насадили даже и деревца. И моя родная школа 271, никуда не перемещаясь, оказалась не на краю оврага, а на бульваре…

Как-то, уже в девяностые годы, лихие и мерзкие, будучи уже вдовой и живя на Преображенке, к празднику Седьмого ноября (красный день календаря) я решила навестить любимую школу. Вспомнить призывный звук её звонков на перемены, запах её классов, лестниц и коридоров – Запах Детства. И, сев за руль своего жигулёнка, поехала в Останкино… У талантливого киношника и поэта Гены Шпаликова, тоже, как и я, вгиковца, есть замечательные строки (которых тогда я не знала): «По несчастью или к счастью, / Истина проста: / Никогда не возвращайся / В прежние места. / Даже если пепелище / Выглядит вполне, / Не найти того, что ищем, / Ни тебе, ни мне. / Путешествие в обратно / Я бы запретил, / Я прошу тебя, как брата, / Душу не мути. / А не то рвану по следу – / Кто меня вернёт? – / И на валенках уеду / В сорок пятый год. / В сорок пятом угадаю, / Там, где – боже мой! – / Будет мама молодая / И отец живой».

А знай я тогда этот завет, надо было бы его исполнить.

В физкультурном зале школы для родителей и учителей были расставлены столики со стаканами и печеньем. Я нашла местечко где-то в углу. Но меня оттуда прогнали. Оказывается, места тут были пронумерованы по классам. Пришлось искать другое. Смуглолицый директор школы Юсуф Рашидович, о котором мне рассказали, поздравил всех с праздником. По-русски он говорил плохо. С восточным акцентом, с ошибками в ударениях. Это был немолодой неказистый таджик из Душанбе. И женщины его многочисленной привезённой семьи тут же работали учителями, а одна, то ли сестра, то ли жена, даже преподавала детям русский язык и литературу. (Вот она, пресловутая «дружба народов».)

Мне помнится, в каждом классе у нас под потолком висели в ряд на белом фоне большие портреты великих писателей русско-советской литературы. А под ними, скрывая почти все стены, пестрели сине-зелёные географические карты Европы и двух полушарий мира. Эти два полушария, словно всевидящие глаза, мудро смотрели на нас, буквально на каждого школьника, сидящего в классе за партой. И дальше за окна, на улицу, город, на небо. И с этими картами нам, малышам, было сидеть так тепло и спокойно… Ну а высокие кабинеты физики, химии, полные разных реторт, весов и пробирок, полные тайн и загадок, так и манили, и звали к непознанному…

Слушать директора московской школы, родившегося в далёком Душанбе, мне не хотелось, и я по-тихому вышла из зала. Не спеша прошлась по гулким пустым коридорам. Они показались тёмными, узкими, не теми, что прежде. Заглянула в классы. Никаких карт, никаких портретов писателей, лишь хмуро торчали, смотря в потолок, ножки десятков перевёрнутых стульев…

Я вышла на школьный двор в некоторой печали. Воистину, всё не то и не так. Над головой спокойно сияла звёздная ночь… Хотя вот он, всё тот же пригорок, за которым шла дорога в моё дорогое Останкино, к Шереметевскому дворцу. Зимой, садясь на портфели, мы, румяные ребятишки, всегда катались со смехом по этому взгорку, по снежно-ледяному увалу. И весёлой кучей-малой, и по отдельности. А я в школу ходила не с портфелем, а с папиной полевой фронтовой сумкой на лямке через плечо. С той самой, с которой мой папа-танкист воевал с фашистами и в Белоруссии, и под Будапештом. И которую, вернувшись с войны, подарил мне. Съезжать на ней с горки было особенно здорово. И если, смеясь, не свалиться набок посередине горы, то на этой сумке можно было докатиться до самых стен школы. Как всё это было здорово, весело, счастливо!..

Я, поскрипывая по снегу, не спеша, задумчиво обошла школу вокруг. Передо мной тянулся довольно пустынный Звёздный бульвар с давно выросшими тополями и редкими фонарями. За спиной светились окна школьного физкультурного зала, где директор-таджик, учителя и родители отмечали «красный день календаря». А я вспомнила время, когда тут ещё был овраг, по дну которого текла Тухлянка. Он разделял наш район надвое. На одной стороне – нищее Останкино, на другой – проспект Мира с новостройками громоздких дорогих многоэтажек. И оба берега оврага соединялись толстенной чёрной металлической трубой, по которой, чтобы не обходить далеко, дочки госчиновников с проспекта ежедневно бегали на уроки в нашу женскую школу № 271. Порой на этой трубе, на самой её середине, происходили девчачьи дуэли, рукопашные битвы портфелями. Побеждённый мог свалиться прямо в Тухлянку или рядом. А всем болельщикам на берегах оврага всё это было очень смешно и интересно. Победитель гордо ступал на «большую землю», а побеждённый выкарабкивался наверх по склону. Бывало, и я участвовала в таких дуэлях, тем более что у меня была фронтовая папина сумка, а не портфель. Наша 271-я школа долго, как в старину, оставалась сугубо женской. И только позднее в школах ввели совместное с мальчиками обучение. «И всё смешалось в доме Облонских».

С ночного, тёмного неба на Москву, как всегда, бесстрастно смотрели звёзды. Мой белый жигулёнок ждал меня неподалёку у тротуара. Сев за руль, я поехала к метро «ВДНХ». И вскоре подобрала там первого же голосующего. Мне опять предстояло всю ночь таксовать, развозить пассажиров по вокзалам, улицам и переулкам. А проще говоря, добывать гроши на «хлеб наш насущный». Шли девяностые годы двадцатого века.

Ягодки-грибочки, леденец в мешочке!

За жизнь у меня скопилось множество фотографий, целый чемодан. И вроссыпь, и в альбомах. Помню, ещё мама приводила их в порядок. Вклеивала на твёрдые страницы альбомов и аккуратно подписывала своим красивым почерком. И год, и героев, и событие. И это очень мне помогает. Разбирая и рассматривая эти старые чёрно-белые карточки, я телепортируюсь в любое десятилетие прошлого. На днях грядёт 2025 год. Третье тысячелетие от Рождества Христова. Неужто же дожила? Просто не верится!

И вот нашла в архиве фото – тоже новогоднее. 1947 год! Только что кончилась Отечественная война с фашистами. Папа-танкист, гвардии капитан, орденоносец, вернулся к нам домой в Останкино, и, о счастье, даже не раненый. И помимо прочего привёз трофейный фотоаппарат под названием «Лейка». Папа чудесно фотографировал, с большим вкусом и на всю жизнь полюбил это дело. Вот и сейчас я держу эту его новогоднюю фотографию.

На ней я, малышка, стою в верхнем ряду в украинском костюме и в веночке (в угоду отцу, рождённому в Малороссии), сплетённом мамой из сухих и старых бумажных и тряпочных цветов, а на затылке привязаны разномастные ленточки. Рядом и моя ровесница, двоюродная сестра Лиля с братом Толиком, чудесным курносым бутузом. Их привезла тётя Ляля Никольская. И ещё слева сестра Таня, с чёлкой, дочь дяди Толи Мельникова (Никольского). А также соседские барачные дети.