Ирина Ракша – Завещаю тебе (страница 2)

Мама, прихватив таз и взяв меня за ручку, распахивала дверь в помывочный зал. Нас тут же обдавало волной горячего пара и оглушительным шумом падающей воды, как возле горного водопада. Это лилась, гремела вода из кранов, из душа, что в углу зала, из десятков казённых жестяных шаек о двух ручках, в которой, как в тумане преисподней, мылись тела. Мокрые, скользкие тела голых простоволосых женщин. Молодых, старых и малых. Одни сидели на горячих каменных лавках, ошпаренных кипятком. Другие с шайками в руках теснились в очередях к кранам с горячей и холодной водой. Третьи мыли детей или мочалками тёрли друг другу спины. Иные, склонившись к шайкам в мыльной обильной пене, буквально как бельё, стирали свои волосы. Седые, русые, чёрные. Длинные и короткие. Мыло было разное, трёх сортов. Брусок очень тёмного мыла, которым мылось большинство, называлось «простым». Им и бельё стирали. А то, что поменьше, даже с печатью «72 %», было посветлее. Интересно, а чего семьдесят два-то? Соды, собачьего жира или чего-то ещё? И наконец, самое желанное ароматное розовое мыло называлось «Земляничное». Правда, было ещё мыло «Дегтярное», очень вонючее, но его, как правило, в баню не брали.

Обычно матери первыми мыли, конечно, детей. И те, старательно натёртые мочалками с мыльной «едучей» пеной, затем омытые тёплой водой, розово-чистые, как ангелочки, смирно сидели в домашних тазах. Смотрели по сторонам ясными глазками и отдыхали от пережитого «мучения»… Так вот и я, намытая «до скрипа», отдыхала, сидя по-турецки в прохладной воде, в нашем тазу. И всё, что сперва мне казалось в пару и шуме чуждым, как в преисподней, постепенно менялось, преображалось. Все те дети и взрослые, что в суровом мире за стенами в своих убогих, нищих одёжках – рваных ватниках, стёганках, в стоптанных валенках, опорках и сапогах, в отцовских ушанках и старых шалях – ещё сегодня с утра, возможно, жестоко ругались, друг на друга орали и дрались в очередях на рынках, в магазинах и во дворах, теперь виделись мне совсем иными. Беззащитными, добрыми, чуткими. И потому прекрасными, как в раю. «Гражданочка, потрите мне, пожалуйста, спинку», – говорит одна соседка по лавке другой, совсем незнакомой тёте. И вот они уже, словно родные, моют друг друга бережно и старательно… И сколько я ещё встречу таких преображений в своей жизни…

Эти голые беззащитные люди тёрли друг другу спины, окатывались из шаек горячей водой. А за стеной в то же время, в оружейном цеху с портретом Сталина в красном углу, под потолком, исхудалые, измученные войной и послевоенным голодом женщины и подростки в ватниках изготовляли, таскали, грузили снаряды. Разных калибров. Громыхая, плыла без остановки по цеху чёрная лента конвейера. И надрывно, словно в отчаянье, стучали, крутились станки. Горько пахло машинным маслом, железом. И сотни, сотни остроносых смертоносных снарядов скапливались в цехах у вагонеток и во дворе у платформ и товарняков. Во время войны они отправлялись отсюда на фронт, а после неё – в арсенал, в хранилища.

Жизнь и смерть дышали рядом.

А однажды, когда я была уже первоклассницей, в этой же бане, в помывочном зале, я испытала шок. Пережила сильное потрясение. Уже вымытая, я украдкой смотрела на голую маму, стоящую с шайкой поодаль, у кранов, среди таких же голых женщин. И вдруг… О ужас! – даже дыханье сбилось. Узнала в лицо Раису Петровну, свою первую, уже любимую учительницу. Но она была не она. Потому что совершенно… голая… Ну совсем, совсем го-ла-я. Голова, плечи, груди. И ещё… тёмный уголок у ног, как и у мамы. Они рядом стояли с шайками у кранов в ожиданье воды и, как ни в чём не бывало улыбаясь, беседовали. Да-да… О чём-то мирно, спокойно беседовали. Словно так всё и надо. Но она-то, Раиса Петровна, она же была у-чи-тель-ни-ца! Которая этим утром вызывала меня к доске… А тут была какая-то мокрая белотелая тётя о двух руках и ногах и голая… перед всеми. Ах, только б она не повернулась ко мне! Я готова была испариться. Замерла, умерла, вобрала голову в плечи. Моё лицо заливал жгучий стыд. А сердце словно не билось… Только бы она меня не заметила, не узнала. Вот такую голую. Сидящую, как младенец, в домашнем тазу… Хотелось исчезнуть, как невидимка… Но тут спасла дело мама. Она подошла с полной шайкой воды: «А знаешь, кого я сейчас встретила? Твою учительницу. Она довольна тобой». И, грохнув тяжёлую шайку на камень лавки, невольно загородила меня. И тем самым буквально спасла, как я считала, от неминуемого позора. Ведь только сегодня утром в классе эта стройная пышноволосая Раиса Петровна вызывала меня к доске. А закончив урок, громко диктовала классу домашнее задание в букваре на завтра. И вдруг… Вдруг – такое!.. Невыносимое. Немыслимое до слёз…

Ах, Раиса Петровна, моя дорогая… Как там в школьной песне поётся? «Простая и сердечная, / Ты юность наша вечная, / Учительница первая моя!» Вы научили меня русскому алфавиту. Научили ровно и бережно выводить буквы в тетрадке, макая стальное перо-лягушку в чернильницу-непроливайку. Затем из этих букв научили составлять слова. Потом слова связывать в предложения. А в предложения заключать ясные мысли. Так я стала писать. И всё благодаря Вам. И вот пишу до сих пор. Всю жизнь пишу. Даже книги. Вот о Вас пишу, дорогой мой человек… Где Вы, моя бесценная? Живы ли? А если нет, где Ваша могила? Я поклонюсь ей и сердечно припаду. Пусть родная наша земля Вас хранит. И Господь простит Ваши грехи. А у Бога мёртвых нет. Значит, и мы с Вами встретимся.

…И всё-таки, несмотря на «мелкотравчатость» бытовой темы (как тогда клеймили писателя советские критики), я хочу закончить этот рассказ словами о тазе. Сегодня, когда в городах страны практически в каждой квартире есть и ванна, и душ, не могу не вспомнить о нём. И вот сейчас, как в старинной торжественной оде, провозглашаю: «Да здравствует его величество ТАЗ двадцатого века! Ура!»

Запретный плод

Говорят, Москва стоит на семи холмах. Так вот, на вершине одного из них – Таганская площадь. И ещё вход на станцию метро, и Таганский театр рядом. А под холмом неспешно течёт, темнеет река Москва. А по другую сторону холма тоже неспешно несёт свои скромные воды река-невеличка Яуза. И берег её, и весь этот квартал называется «Землянка». Очевидно, в давние времена люди здесь жили в землянках. В этом Землянском переулке квартира моих бабушки с дедом. А родилась я в Останкино у студентов ТСХА. Но теперь, когда идёт война с фашистом, мой папа ушёл на фронт танкистом, он гвардии капитан, а мама даёт уроки музыки. И потому дед с бабушкой часто и надолго берут меня к себе. Так что у меня в Москве с детства два места силы. Останкино и «Землянка» на Яузе.

Обычно за мной приезжала бабушка и везла к себе домой с двумя пересадками на гремящих трамваях. А дедушку на фронт не взяли, дали белый билет, потому что очень его ценили. Он был доцентом, преподавал студентам в МАИ и МАТИ «Моторостроение самолётов» и писал для них учебники. Я с удовольствием ездила к ним, потому что в Землянском переулке бок о бок с домом, буквально рукой подать, была детская чудо-площадка для игр и отдыха местной ребятни разных возрастов. Высокая кружевная ограда из чугуна с калиткой, которую запирали на ночь, хранила зеленеющий по периметру кустарник шиповника, деревца кудрявых клёнов и лип. Меж ними пестрели покрашенные деревянные карусели-качели, песочницы, турники-лесенки, лавки-лавочки, столы и столики. А в углу, в домике сторожа, родители могли в обмен на любой документ арендовать на время мяч, или сетку, или игру: домино, шашки-шахматы и даже лото для стариков. В общем, не площадка, а сущий рай.

Отправляясь с бабушкой из Останкино, я заранее начинала скулить: «А на площадку пойдём?» И меня успокаивали: «Ну конечно, пойдём». И мы действительно ходили. В основном с дедушкой. Он и качал меня, и крутил, и держал, и прятался, и догонял. И только один снаряд был мне категорически недоступен. Буквально «запретный плод». Это турник. Многоярусный, сложный, сваренный из равных отрезков старых газовых труб. По этому турнику, как обезьяны, со смехом и визгом целыми днями лазала старшая детвора. И на этом турнике жизни каждый устраивался как мог, как умел. И немыслимо было даже представить, что в это же время где-то на западе, на линиях фронта, их отцы в армейских шинелях ведут бои с фашистом. Жаркие, не на жизнь, а на смерть. Там, вздымая землю, гудят и рвутся бомбы, снаряды, свистят пули. Всюду воронки. И падают, кровоточат и стонут ещё живые людские тела…

А в Москве, на берегу Яузы, домашние так горячо меня любили, что боялись, как бы я на этом турнике себе не свернула голову или что-нибудь не сломала. «Вот в прошлом году, – испуганно говорила дома бабушка, – какая-то девочка там позвоночник поломала. Скорую вызывали… Инвалидом осталась…» Но я всё равно рвалась и рвалась к этому турнику жизни. Воистину – запретный плод сладок. И однажды всё же его вкусила, когда дедушка, обычно следивший за мной издали, заигрался с соседом в шахматы. С трудом я всё-таки забралась, одолела три нижние перекладины этого опасного турника. Зацепилась за верхнюю планку ногами в зашнурованных мальчуко́вых ботиночках (шнуровала уже сама, хотя и долго. Бабушка научила. А туфельки мне почему-то не покупали. Наверно, было дорого). За вторую перекладину, железную, холодную, я зацепилась, вцепилась уже руками, прилипла ладошками и повисла вниз головой. Лбом, почти касаясь земли. И так висела вверх ногами и при этом счастливо улыбалась: наконец-то я одолела, победила этот турник. И теперь видела мир, как видит его дитя в первый день по рождении.