Ирина Ордынская – Святая Царская семья (страница 88)

В ноябре 1916 года Николай II с сыном ненадолго приехали в Царское Село, однако вскоре снова они были вынуждены вернуться в Ставку. Положение на фронте оставалось сложным, император нервничал, под грузом забот часто становился строг и требователен, в том числе и к сыну. По воспоминаниям Жильяра, Государь в те дни несколько раз резко обрывал Алексея Николаевича.

В декабре резко ухудшилась ситуация у союзника России – Румынии, особенно тревожным было известие о взятии Бухареста, катастрофическая гибель страны, казалось, была предрешена. Жильяр писал, что в Ставке в это время царила атмосфера уныния. 31 декабря пришла весть об убийстве Григория Распутина, в тот же день император с наследником и приближенными выехал из Могилева в Царское Село, где оставался весь январь и февраль наступившего 1917 года.

В начале 1917 года, когда политическое напряжение в стране нарастало и в Петрограде полицейскими мерами власти с трудом сдерживали народные волнения, уставшие от войны и лишений люди мечтали только о мире, у цесаревича продолжалась беззаботная, обычная жизнь мальчика, которому было всего двенадцать с половиной лет. Уроки, прогулки, посещения лазаретов, в которых работали сестры, – Алексея Николаевича никто не посвящал в сложности политической обстановки в стране. Его картина мира оставалась незамутненной: доблестная русская армия сражалась на фронтах против врагов, народ оставался преданным его отцу-императору, дома в семье царили мир и согласие. Приступы гемофилии не случались уже достаточно долго, Алексей Николаевич чувствовал себя совершенно здоровым. У юного цесаревича в канун революционных потрясений был один из самых счастливых и спокойных периодов в его жизни.

Арест. Ссылка. Расстрел

Двадцать третьего февраля 1917 года у цесаревича неожиданно резко поднялась температура до 38,3 градуса. Врачи сразу заподозрили инфекционную болезнь, потому что в этот же день лихорадка началась у великой княжны Ольги Николаевны и подруги императрицы А.А. Вырубовой, которая в это время жила в Александровском дворце в крыле, где находились помещения для придворных. Несмотря на то что болезнь сначала очень напоминала простуду, так как у заболевших был кашель и насморк, вскоре доктора поставили однозначный диагноз – корь. Через несколько дней у всех троих появились сыпь и светобоязнь.

В спальне цесаревича окна круглые сутки оставались завешены плотными шторами. У его постели по очереди дежурил кто-то из фрейлин, П. Жильяр или С. Гиббс. В эти дни основным врачом для Алексея Николаевича стал доктор В.Н. Деревенко. Раньше лечивший цесаревича в сложных ситуациях лейб-педиатр С.А. Острогорский, который обычно в случае надобности приезжал в Царское Село из Петрограда, отказался посещать царских детей, заявив, что дорога стала «слишком грязна и опасна».

Вскоре корью заболела великая княжна Татьяна Николаевна, позже и две младшие цесаревны. Легче всех корь перенес Алексей Николаевич, температура у него не была выше 39 градусов, выздоровление проходило без осложнений. Но доктор Деревенко и помогавший ему «взрослый доктор» Е.С. Боткин все же установили для больного строжайший постельный режим, опасаясь, что недостаточно крепкий организм цесаревича может не выдержать серьезной нагрузки.

Алексея Николаевича искренне расстроила необходимость постоянно лежать в постели. Для него это оказалось настоящим мучением. Он понимал, что вокруг дворца что-то происходит, почему-то слышны выстрелы, но заботливые приближенные ничего не рассказывали ему. Еще больше цесаревича волновала задержка с возвращением отца из Ставки. Никто не мог объяснить, почему император не вернулся к 1 марта в Царское Село, хотя близкие его ждали в этот день. Взрослые дипломатично уходили от прямого ответа на вопрос: когда же отец вернется? Цесаревич рвался подняться с постели, и только угроза пожаловаться на его непослушание матери удерживала Алексея Николаевича от попыток покинуть свою комнату. Облегчало ситуацию то, что ослабевший от болезни цесаревич достаточно много спал. Однако людям, дежурившим у его постели, оказалось трудно выполнять настоятельную рекомендацию докторов – хорошо кормить больного и давать ему много питья. Алексей Николаевич капризничал, есть и пить отказывался. По рекомендации Государыни цесаревичу для развлечения читали книги, играли с ним в настольные игры, что его мало утешало.

В эти дни цесаревич ничего не знал ни об отречении отца – за себя и за него – от престола, ни о беспорядках в столице, ни о волнениях в царскосельском гарнизоне. Только 7 марта, накануне возвращения уже бывшего императора в Царское Село, Александра Федоровна решила, что обо всех печальных новостях нужно сообщить детям, и попросила Пьера Жильяра все объяснить сыну. Тот так вспоминал свой с цесаревичем разговор: «Я пошел к Алексею Николаевичу и сказал ему, что Государь возвращается завтра из Могилева и больше туда не вернется.

– Почему?

– Потому что ваш отец не хочет быть больше Верховным главнокомандующим!

Это известие сильно его огорчило, так как он очень любил ездить в ставку. Через несколько времени я добавил:

– Знаете, Алексей Николаевич, ваш отец не хочет быть больше императором.

Он удивленно посмотрел на меня, стараясь прочесть на моем лице, что произошло.

– Зачем? Почему?

– Потому что он очень устал и перенес много тяжелого за последнее время.

– Ах, да! Мама мне сказала, что, когда он хотел ехать сюда, его поезд задержали. Но папа потом опять будет императором?

Я объяснил ему тогда, что Государь отрекся от престола в пользу великого князя Михаила Александровича, который в свою очередь уклонился.

– Но тогда кто же будет императором?

– Я не знаю, пока никто!..

Ни слова о себе, ни намека на свои права наследника. Он сильно покраснел и был взволнован.

После нескольких минут молчания он сказал:

– Если нет больше царя, кто же будет править Россией?

Я объяснил ему, что образовалось Временное правительство, которое будет заниматься государственными делами до созыва Учредительного собрания, и что тогда, быть может, его дядя Михаил взойдет на престол.

Я еще раз был поражен скромностью этого ребенка».

По приказу Временного правительства 7 марта с 16 часов дня Царская семья и приближенные, пожелавшие с ней остаться, стали считаться арестованными. Двери Александровского дворца закрыли, верную царю охрану заменили на революционные части царскосельского гарнизона. 9 марта домой вернулся Государь. Вместе с ним из всей раньше многочисленной свиты императора приехал только гофмаршал князь В.А. Долгоруков, не изменивший присяге.

Во дворце первой навстречу Государю выбежала Александра Федоровна. По словам А.А. Вырубовой, Государыня бежала навстречу мужу по коридорам и лестнице, как юная, пылкая девочка. С такой теплотой и любовью супруги обнялись, что эта трогательная встреча умилила присутствовавших фрейлин. Первым делом Николай Александрович посетил больных детей, сначала дочерей, потом сына. К этому моменту уже все четыре цесаревны тяжело болели корью, один Алексей Николаевич начал выздоравливать, несколько дней у него не поднималась температура, только немного по вечерам, но не выше 37 градусов.

Уже через неделю цесаревич смог вместе с родителями посещать церковные службы и вскоре со всеми арестованными стал выходить на прогулки. Первое время караульные вели себя не просто строго, а подчеркнуто грубо с бывшим императором и его семьей. Особенно резко они обращались с Государем, кричали на него, случалось, что подталкивали прикладами винтовок, что-то дерзко запрещали, на ходу меняя правила. Алексей Николаевич по-настоящему страдал от такого обращения с отцом.

Пьер Жильяр вспоминал, что после первого посещения арестованной Царской семьи А.Ф. Керенским, рассказав учителю о подробностях этой встречи, цесаревич был глубоко уязвлен непочтительным поведением министра нового правительства. Наставник писал: «Для Алексея Николаевича удар был очень тяжел. Он еще не отдавал себе отчета в их новом положении. Он в первый раз видел, чтобы его отцу давались приказания, а он их исполнял, как подначальный».

Режим содержания арестованных установили строгий: в Александровский дворец никто из близких Царской семье людей не мог прийти без особого разрешения новых властей; как и никому из узников не разрешалось покидать дворец; запрещалось пользоваться телефоном; все письма подвергались строгой цензуре, любое послание могло быть задержано комендантом охраны без объяснения причин; на прогулки арестованных выводили сразу всех вместе в определенное время под усиленной охраной и т. д. В эти дни Пьер Жильяр писал в своем дневнике: «Каждый раз, что мы выходим, нас окружают несколько солдат с винтовками с примкнутыми штыками под командой офицера и следуют за нами по пятам. Мы – точно каторжане среди караульных. Распоряжения меняются ежедневно, – или, может быть, офицеры понимают их каждый на свой лад!»

Алексей Николаевич не был избалован общением с внешним миром – из-за приступов гемофилии все детство доктора ограничивали его свободу – и сейчас, когда, казалось, чувствовал себя лучше и проблемы связанные с его наследственной болезнью отступили, из-за ареста он оказался заперт вместе с близкими во дворце. Это было для него очень больно. Единственной радостью становились дни, когда доктор Деревенко приносил Алексею Николаевичу записки от своего сына Коли, став тайным почтальоном для двух друзей-мальчишек. Послания врач прятал в своем саквояже среди инструментов и лекарств, что очень нравилось цесаревичу, напоминало ему игру в шпионов.