Ирина Ордынская – Святая Царская семья (страница 90)
Царской семье только перед самым отъездом сообщили, что их отправляют в Тобольск. Алексей Николаевич считал, что это здорово. Он никогда не видел Тобольска, никогда не был в Сибири. Поездка казалась ему настоящим приключением. Цесаревича не понимала даже младшая из сестер Анастасия Николаевна, всегда поддерживающая его в веселье. И он возмущался, что сестра плачет, ведь и она никогда так далеко не уезжала из Царского Села и, по его мнению, тоже должна была с удовольствием думать о прекрасной возможности посетить новый город.
Накануне отъезда (30 июля 1917 года) Александра Федоровна попросила принести во дворец Знаменскую икону Божьей Матери, у которой состоялся молебен. Ночью уезжающих несколько раз собирали в зале, а потом снова отправляли по комнатам. Алексей Николаевич к утру очень устал: его несколько раз за ночь будили, приходилось одеваться, а потом снова раздеваться. В конце концов, Нагорный в очередной раз уложил его в постель одетым. Только на рассвете машины, наконец, подали. 1 августа 1917 года цесаревич записал в своем дневнике: «В 6 ч. 10 м. утра уехали из Царского Села в поезде. Когда тронулся поезд, все легли спать и спали до завтрака». Ехать в поезде Алексею Николаевичу понравилось. Единственное, что его расстраивало, – занавески на окнах во время стоянок охрана держала закрытыми, а так хотелось рассматривать пейзажи вокруг вагона. 3 августа цесаревич писал в дневнике: «На станциях закрывали занавески на окнах, чтобы нас никто не видал». Иногда в безлюдных местах поезд останавливался и арестованным разрешали погулять. Цесаревичу очень нравились эти прогулки. Одна такая остановка, о которой он упоминал – «гуляли около реки Сылвы с массами солдат», – особенно всех порадовала. Поезд остановился на высокой насыпи наверху холма, от железнодорожного полотна через луг, заросший дикими благоухающими цветами, открывался красивый вид на реку. Недалеко начинался лес, в котором оказались целые поляны спелой черники. Цесаревич помогал сестрам собирать букеты цветов, потом вместе со всеми наелся черники и, убегая от опекавшего его Нагорного, добрался по лугу почти до берега реки.
Четвертого августа цесаревич записал в дневнике: «В 11 ч. мы все сели на пароход “Русь”». Дальше Царскую семью повезли по реке. Цесаревичу плавание нравилось, потому что пароход изредка причаливал у безлюдных берегов, где можно было гулять, да и других новых впечатлений хватало. Так, 5 августа он подробно описывает события прошедшего дня: «Смотрели, как дрова грузят. Утром “Русь” сел на мель и мы простояли около 2 ч. Завтракал со всеми в столовой. У мама болит сердце и поэтому она лежала целый день в постели. Пил чай и обедал со всеми в столовой. Я и сестры играли с маленькими детьми машинистов. Вечером “Русь” пристала к берегу; гулял, собирал цветы».
Наконец 6 августа Царская семья прибыла в Тобольск. Цесаревич записал: «В 10 ч. пришли в Тобольск. Солдаты таскали вещи на пристань; сказали нам, что выехать нельзя, потому что дом, в котором мы должны жить, еще не вычищен. Мы спали в наших каютах на пароходе». Однако жизнь на пароходе цесаревичу быстро наскучила, отчасти потому, что у пристани постоянно собиралась толпа зевак, неотрывно глазевшая на то, что происходило на судне. Спокойно гулять на палубе под взглядами любопытной публики было неуютно. Алексей Николаевич в дневнике возмущался: «Толпа все время стоит и смотрит». И был очень рад, когда их перевели с парохода в губернаторский дом. 14 августа он с облегчением записал: «Утром гулял на палубе и играл с Машей. В 1/2 11-го Папа, О[льга], М[ария] и А[настасия] и я пошли пешком по улице в губернаторский дом жить. Мама и Т[атьяна] уехали на извозчике за нами. За мама шли офицеры, а по бокам стояли солдаты. Мы все смотрели весь дом, сад, кухню, караульное помещение».
Первое время жизнь Царской семьи в Тобольске протекала достаточно спокойно. Конечно, по-прежнему арестованным не разрешали покидать дом, но для сопровождающих сделали исключение – они могли изредка выходить на прогулки в город, сначала под охраной, а вскоре и вовсе без нее. В провинции легче было купить продукты, поэтому питание стало разнообразнее. В конце концов, Царской семье разрешили в церковные праздники посещать службы в расположенной недалеко от губернаторского дома Благовещенской церкви. Первый раз они оказались в храме в сентябре по случаю праздника Рождества Богородицы. И это стало большой радостью для всех арестованных.
Снова начались занятия у младших цесаревен и цесаревича. Пьер Жильяр так описывал жизнь в Тобольске в первые три месяца: «Наша жизнь понемногу налаживалась, и нам удалось общими силами возобновить обучение цесаревича и двух младших великих княжон. Уроки начинались в 9 часов и от 11 до часа прерывались для прогулки, в которой всегда принимал участие Государь. Ввиду того, что не было классной комнаты, ученье происходило либо в большой зале верхнего этажа, либо у Алексея Николаевича, или в моей комнате: я жил внизу, в прежнем кабинете губернатора. В час все собирались к завтраку. Однако Государыня, когда бывала нездорова, завтракала у себя с Алексеем Николаевичем. Около 2 часов мы снова выходили на прогулку и гуляли, и играли до 4 часов.
Государь очень страдал от недостатка физических упражнений. Полковник Кобылинский, которому он жаловался на этот счет, приказал привезти березовые бревна и купить пилы и топоры, и мы получили возможность заготовлять дрова, необходимые для кухни печей. Это сделалось одним из больших наших развлечений на чистом воздухе в продолжение нашего заключения в Тобольске, и даже великие княжны пристрастились к этому новому спорту.
После чая уроки возобновлялись и оканчивались около шести с половиною. Обедали часом позже, после чего шли наверх в большую залу пить кофе. Мы все были приглашены проводить вечер с Царской семьей, и для некоторых из нас это сделалось вскоре привычкой. Мы устроили игры и всячески изощрялись найти забавы, способные внести разнообразие в монотонность нашего заключения. Когда начало становиться очень холодно и большая зала сделалась необитаемой, мы нашли себе приют в соседней, единственной действительно уютной комнате дома, служившей гостиной Ее Величеству. Государь часто читал вслух, а великие княжны занимались рукодельем или играли с нами. Государыня обыкновенно играла одну или две партии в безик с генералом Татищевым, а затем также брала какую-нибудь работу или лежала на своей кушетке. В этой мирной семейной обстановке мы проводили долгие зимние вечера, как бы затерянные в беспредельности далекой Сибири».
Вскоре в Тобольск приехала опытная учительница – Клавдия Михайловна Битнер. Ее пригласили преподавателем к царским детям, и она стала давать уроки русского языка, математики и географии цесаревичу, а истории и русской литературы – младшим великим княжнам. В своих воспоминаниях Клавдия Михайловна писала, что из всех царских детей особенно привязалась к Алексею Николаевичу: «Я любила его больше, чем других». И хотя она считала, что цесаревич отставал в знаниях от гимназического курса, по ее мнению, он был «хороший, добрый мальчик… умный, наблюдательный, восприимчивый, очень вежливый, веселый, кипучий», «очень способный, но немного ленивый». Однако учительница отмечала, что он быстро усваивал материал. Нравились ей и черты характера Алексея Николаевича – его простота и прямота, что он никогда не лгал, не изворачивался. Ее восхищало терпение, с которым он переносил свою болезнь. Клавдия Михайловна отмечала: «Ему хотелось быть здоровым, и он надеялся, что так и будет». Говоря о своей болезни, цесаревич спрашивал у нее: «Как вы думаете, так и будет продолжаться?»
Как и для всей Царской семьи, для Алексея Николаевича в Тобольске особое значение имела переписка. Он писал немногим адресатам. Чаще в конце писем сестер или матери к кому-то из родных и близких дописывал несколько строк от себя. Несколько писем из Тобольска цесаревич написал своему учителю П.В. Петрову, с которым у него были очень добрые отношения. 7 января 1918 года Алексей Николаевич писал учителю: «Дорогой Петр Васильевич. Пишу Вам уже третье письмо. Надеюсь, что Вы их получаете. Мама и другие Вам шлют поклон. Завтра начнутся уроки. У меня и сестер была краснуха, а Анастасия одна была здорова и гуляла с Папой. Странно, что никаких известий от Вас не получаем. Сегодня 20 гр. морозу, а до сих пор было тепло. Пока я Вам пишу, Жилик читает газету, а Коля рисует его портрет. Коля беснуется и поэтому он мешает писать Вам. Скоро обед. Нагорный Вам очень кланяется. Поклон Маше и Ирине. Храни Вас Господь Бог! Ваш любящий. Алексей».
А.А. Вырубова присылала письма не только Александре Федоровне, но и всем царским детям, которых очень любила. Цесаревич тоже писал ей небольшие письма: «Дорогая моя милая Аня. Радуемся опять иметь от тебя известия и что ты наши вещи получила. Сегодня 29 градусов мороза, и сильный ветер и солнце. Гуляли – ходили на лыжах по двору. […] Есть у нас хороших несколько солдат, с ними я играю в караульном помещении в шашки. […] Пора идти к завтраку. Целую и люблю. Храни Тебя Господь».
К октябрю 1917 года обстановка вокруг Царской семьи в Тобольске начала меняться к худшему. Режим содержания стал более строгим, никому больше не разрешали прогулки по городу, посещения храма стали совсем редкими, что особенно печалило арестованных. Алексея Николаевича тоже очень расстраивал запрет молиться в церкви. 5 октября он с досадой писал в дневнике: «В 11 час. был молебен, потому что не позволили обедню и идти в церковь. Дураки». После октябрьского переворота все стало еще хуже. Революционно настроенные солдаты устраивали обыски, когда арестованные уходили на прогулку, в это время у них стали пропадать ценные вещи. Алексею Николаевичу тяжело было прощаться с доброжелательно настроенными к Царской семье солдатами, с которыми, когда они заступали в караул, он любил беседовать; их новые власти уволили в первую очередь. Когда солдатский комитет приказал всем офицерам и солдатам снять погоны, дольше всех сопротивлялся цесаревич, он никак не мог понять, почему ему отказывают вправе остаться военным, не наследником, не цесаревичем, а простым ефрейтором русской армии. Но и ему пришлось смириться, со слезами на глазах он сам срезал погоны со своей солдатской формы. Сложив в шкатулку погоны и награды, цесаревич отдал их на хранение няне – Александре Александровне Теглевой. Добрая няня пыталась его утешить, сказав, что отдает он их ей на время. Цесаревич на это печально ответил, что не хочет обманывать себя, он расстается с ними навсегда.