Ирина Ордынская – Святая Царская семья (страница 89)

В конце марта в Александровском дворце неожиданно появился боцман А.Е. Деревенько. До революционных дней верно служивший дядькой у цесаревича, он в первые же дни смуты бесследно, без объяснений исчез. Теперь матрос вел себя с цесаревичем надменно, объяснял ему, что теперь хозяином стал народ и «бывшие господа» должны сами ему прислуживать. А.А. Вырубова вспоминала, как она с удивлением и возмущением наблюдала сцену, когда Андрей Деревенько сидел, развалившись в кресле, и командным тоном приказывал Алексею Николаевичу что-то ему принести. Впрочем, на следующий день матрос снова ушел, оставив два сундука якобы своих вещей, за которыми обещал вскоре прислать. Когда сундуки открыли, то в них оказались сложены разные вещи, принадлежавшие Царской семье, в основном одежда и обувь цесаревича – у бывшего дядьки было три сына приблизительно одного возраста с Алексеем Николаевичем.

Какое-то время, кроме верного Пьера Жильяра, рядом с цесаревичем не осталось других помощников-взрослых. И Алексей Николаевич обрадовался, когда во дворец неожиданно вернулся помощник предавшего Царскую семью дядьки Деревенько – Климентий Григорьевич Нагорный. Это был настоящий поступок, матрос по собственной инициативе присоединился к арестованной Царской семье, чтобы помогать Алексею Николаевичу, постоянно быть с ним рядом. Матрос поселился в комнате рядом со спальней цесаревича, которую раньше занимал сбежавший Деревенько.

Только к началу мая все царские дети окончательно оправились после кори. Цесаревич начал посещать уроки. Так как большинство учителей, которые приходили в Александровский дворец только на уроки, перестали пускать к Царской семье, часть предметов распределили между собой взрослые из числа арестованных. 29 апреля Пьер Жильяр записал в дневнике: «Вечером длинный разговор с Их Величествами насчет уроков Алексея Николаевича. Надо найти какой-нибудь выход, раз у нас нет больше преподавателей. Государь возьмет на себя историю и географию, Государыня – закон Божий, баронесса Буксгевден – английский язык, г-жа Шнейдер – арифметику, доктор Боткин – русский язык, а я – французский».

В конце весны Царской семье разрешили разбить в парке огород. Расположили его совсем рядом со дворцом, прямо под окнами. Газонную траву сняли и устроили грядки. Государь с мужской частью свиты с энтузиазмом копал землю. Алексею Николаевичу тоже очень хотелось копать, но отец запретил ему делать это, опасаясь, что физические нагрузки могут быть вредны для сына, только что переболевшего корью.

Алексей Николаевич испытывал искренний интерес ко всем огородным работам. Он бродил рядом с грядками, рассматривая каждый росток, а иногда и трогая всходы руками, пока Государыня или кто-то из взрослых не объясняли ему, что для растений это вредно. Цесаревич мог подолгу слушать рассказы своего дядьки Нагорного о жизни в деревне, о хитростях крестьянской работы, о том, как правильно нужно ухаживать за огородом. Первая редиска, появившаяся на столе во время обеда, стала настоящим событием для всех, кто принимал участие в ее выращивании. Упоминание об этой редиске появилось в дневниках и письмах у всех арестованных.

Через время к цесаревичу стали изредка, по праздникам, пускать в гости друга – Колю Деревенко. Хотя по-прежнему никого из дворца не выпускали, посещать арестованных было нельзя, оставалась строгая проверка писем. Но Алексей Николаевич всегда умел находить для себя развлечения в любых обстоятельствах. Когда наступили теплые летние дни, он купался в пруду и загорал. На детском острове устроил для себя целые военные маневры: маршировал, ползал по-пластунски, играл со своим любимым детским ружьем, которое подарили еще его отцу тульские оружейники, – замечательная игрушка, очень похожая на настоящее ружье. Его цесаревич обожал и необычайно им дорожил. По какой-то непонятной причине солдатский комитет постановил это ружье у Алексея Николаевича изъять. И сколько солдатам охраны не объясняли, что это не настоящее оружие, они настояли на своем. Цесаревичу пришлось расстаться с любимой вещью, обычно стойкий и не склонный к сантиментам, тут обиженный ребенок долго и горько плакал. Пьер Жильяр 10 июня 1917 года писал: «Несколько дней тому назад дети играли на своем острове [искусственный остров среди маленького озера]. Алексей Николаевич играл с маленьким ружьем, которым очень дорожит, так как это ружье Государь получил от отца, когда был ребенком.

Один из офицеров подошел к нам и предупредил меня, что солдаты решили отнять у Цесаревича его ружье и что они сейчас придут его взять. Услыхав это, Алексей Николаевич положил свою игрушку и подошел к Государыне, сидевшей на лужайке в нескольких шагах от нас. Минуту спустя подошел караульный офицер с двумя солдатами и потребовал, чтобы ему сдали требуемое ими “оружие”. Я пытаюсь вступиться в это дело и объяснить им, что это не ружье, а игрушка. Напрасный труд – они отбирают его. Алексей Николаевич начинает рыдать. Его мать просит меня еще раз попробовать уговорить солдат, но это мне снова не удается, и они уходят со своим трофеем».

В конце концов, втайне симпатизировавший Царской семье командир охраны полковник Е.С. Кобылинский пообещал ружье цесаревичу вернуть. Но Алексею Николаевичу пришлось в ответ дать слово играть с ним только в своей комнате, чтобы не видели солдаты. Само возвращение игрушечного оружия превратилось в целую историю. Нужно было, чтобы солдатский комитет ни в коем случае не догадался о нарушении его постановления. Поэтому полковник Кобылинский разобрал ружье на части, а учитель Пьер Жильяр, приходя на уроки к царским детям, каждый раз приносил одну из этих частей, пряча их в своей одежде. Когда, наконец, все части оказались у цесаревича, к его неописуемой радости, Нагорный смог вновь собрать ружье.

Неприятности, подобные истории с игрушечным ружьем, происходили постоянно. Царские дети не понимали: зачем этим взрослым людям, солдатам, к которым они хорошо относились, так недостойно себя вести? Одним из самых печальных случаев стал для цесаревен и цесаревича расстрел лебедей. В парке на одном из прудов жили совершенно ручные прекрасные белые лебеди, дети приходили их кормить. Когда птицы видели людей, то сразу к ним приплывали, надеясь на угощение. Однажды солдаты расстреляли из ружей всех лебедей. В этом не было никакого смысла. Цесаревны рыдали, жалея птиц. Алексей Николаевич пытал всех взрослых – почему? Почему это произошло? Как могли солдаты, которых он так уважал, столько слышал рассказов об их подвигах на фронтах, убить доверчивых, красивых птиц?

С самого начала ареста Царскую семью предупредили, что они недолго будут оставаться в Царском Селе, перевезти в Ливадию их отказались, Британия сначала прислала приглашение, а затем его отозвала. Алексей Николаевич отреагировал на это совершенно спокойно, ему никогда не нравилась идея жить в Англии, он хотел остаться в России.

Перед самым днем рождения Алексея Николаевича полковник Кобылинский неожиданно сделал ему подарок: через Пьера Жильяра на одну ночь он передал письма и открытки, которые, как и в прежние годы, прислали во дворец люди с поздравлениями цесаревичу. Полковник и учитель очень рисковали, нарушая распоряжение революционного солдатского комитета, но не могли поступить иначе. По воспоминаниям Жильяра, незатейливые слова любви, поздравления, которые прислали в основном дети, произвели на Алексея Николаевича большое впечатление. Написанные детским почерком, подписанные краткими милыми именами или часто просто «дети России» в трудные времена добрые пожелания глубоко тронули душу юного цесаревича. Он не хотел расставаться с этими письмами, но их пришлось вернуть, чтобы солдатский комитет не узнал о смелом поступке двух взрослых людей, рискнувших нарушить строгие правила.

Отъезд из Царского Села был назначен на 1 августа 1917 года, накануне Алексею Николаевичу исполнилось 13 лет. Близкие вручили ему подарки, но праздник получился печальным. Все собирали вещи в дорогу. Александра Федоровна постоянно плакала, прощаясь с домом, в котором прожила 22 года, в котором росли ее дети и она была счастлива. Озабоченный отъездом Государь был печален. Он смог проститься с любимым братом великим князем Михаилом Александровичем только в присутствии охраны, братьям дали для беседы десять минут, но рядом стояли часовые, при посторонних людях откровенный разговор не получился.

Алексей Николаевич через дверь кабинета отца услышал, как тот разговаривает с Михаилом Александровичем. Цесаревичу очень хотелось поговорить с «дядей Мими», которого он любил, проститься с ним. Но часовые грубо выставили цесаревича из коридора, так что он даже издалека не смог увидеть дядю. И ему было совершенно непонятно, почему он должен уйти. Алексей Николаевич пытался объяснить непонятливой охране, что их семья уезжает и неизвестно когда они увидят снова родственников. Ну какие же солдаты непонятливые! Почему не хотят разрешить ему просто поздороваться с дядей!

Дворец, полный плачущих людей – плакали Государыня и цесаревны, плакали фрейлины и слуги, – оставлял гнетущее впечатление. Везде стояли сундуки, чемоданы, коробки, рядом на полу, столах и стульях лежали вещи, которые хотела взять с собой отправлявшаяся в ссылку Царская семья. И только один человек радовался отъезду – цесаревич. Счастливый Алексей Николаевич радостный бегал по дворцу. Он совершенно не понимал, почему так убиты горем его близкие. Это же замечательно – путешествовать, побывать в новых местах!