Ирина Ордынская – Святая Царская семья (страница 76)
Государыня и цесаревны, несмотря на арест, продолжали по-прежнему заботиться о военных, которые остались им верны, и о своих госпиталях. Уже 26 марта, едва оправившись от болезни, Анастасия Николаевна передала вместе с письмом Екатерине Зборовской две посылки – вещи для сослуживцев ее брата и для раненых в лазарете. Цесаревна писала: «Отдай оставшиеся носки и рубашки твоему брату, а он может раздать их своим сослуживцам. К сожалению, этого не хватит на всех, но мы посылаем все, что мы оставили. На донышке этих двух коробок написано, что из вещей передать нашим бывшим раненым».
Сама цесаревна чувствовала себя еще совсем слабой, но ей невыносимо было оставаться в постели. Великая княжна писала Екатерине, что «вставала вчера и очень рада, потому что я пролежала в постели приблизительно четыре недели, хотя я все еще слабо стою на ногах». Для Анастасии Николаевны переписка с подругой – это еще и возможность быть ближе к ее брату, что-то узнать о нем: «Пожалуйста, попроси еще раз своего брата, чтобы он вернул групповую фотографию, которую мы послали тебе в прошлый раз. Мы часто думаем обо всех вас и передаем вам огромный привет. Пиши нам иногда, дорогая Катя, как там все поживают, ну и так далее, мы всегда так рады получать новости… Горячий привет твоей матери и брату. Всего самого лучшего! Горячо целую тебя, твоя Анастасия. Эти маленькие иконки от мамы для всех офицеров…»
В Великую субботу Анастасия Николаевна уже смогла присутствовать на службе в церкви и причаститься. За Пасхальный праздничный стол сели 18 человек, содержавшихся под арестом во дворце. Повара постарались, на столе стояли куличи, крашеные яйца, ветчина, телятина, колбаса, овощи и т. д. Все с удовольствием ели, кроме Александры Федоровны, которая очень была расстроена тем, что комендант дворца по приказу новой власти категорически запретил ей общаться с Государем. Даже сидеть вместе за столом им запретили.
Уже в Пасхальную неделю Анастасии Николаевне доктора разрешили выходить на прогулку вместе с другими арестованными. Весна в 1917 году наступала быстро, в Пасхальные дни в парке уже цвели подснежники. Один из них цесаревна сорвала и вложила в письмо Екатерине Зборовской. Великая княжна писала подруге, что они теперь отправляются на прогулки вдвоем с сестрой – Татьяной Николаевной. Вместе ломают оставшийся лед.
В середине апреля младшие цесаревны и цесаревич вновь начали учиться. Преподавали почти все арестованные взрослые, даже доктор Боткин стал учителем, он преподавал цесаревичу русскую литературу, которую любил и хорошо знал. Возвращение за парту мало обрадовало Анастасию Николаевну, которая с удовольствием не занималась бы совсем.
После болезни цесаревны не стали ничего менять, снова возвращаться в разные спальни (для младших и старших цесаревен), как было раньше, а остались жить все вместе. Анастасия Николаевна писала подруге: «Мы все сейчас сидим вместе и пишем в той же красной комнате, где мы все сейчас живем, поскольку нам не хочется переезжать из нашей спальни». Прогулки для арестованных были строго регламентированы, и цесаревны придумывали, как себя развлечь. Они повесили качели в дверном проеме и весело на них качались. Цесаревна писала об этом Екатерине Зборовской: «Мы так здорово качаемся, что винты, наверное, долго не продержатся».
К концу апреля стало совсем тепло, земля полностью оттаяла после зимних холодов. Царской семье в парке разрешили разбить собственный огород. 30 апреля Анастасия Николаевна писала: «Мы все вместе начали копать наш собственный огород… Погода сегодня замечательная, очень тепло, поэтому мы долго работали». Огород привнес в жизнь Анастасии Николаевны много радости: это было новое интересное дело. 20 мая цесаревна с восторгом писала подруге: «Мы уже многое посадили, пока в общей сложности шестьдесят клумб, но мы собираемся посадить еще. Поскольку нам сейчас нельзя так много работать, мы часто просто лежим и греемся на солнце. Мы сделали много фотографий и даже сами проявили пленки».
К этому времени семья Зборовских, стараясь быть подальше от революционной столицы, уехала в родную станицу на Кубань, где у них был собственный дом. Однако переписка двух подруг не прервалась. Письма Анастасии Николаевны подруге на Кубань становятся только более нежными, цесаревна скучает по близким друзьям: «Мы часто думаем обо всех вас. Сейчас, когда я пишу это письмо, мои сестры сидят рядом со мной в комнате и пьют чай, а Мария сидит на подоконнике и пишет письма… Они передают вам тысячу поцелуев. Ты все еще катаешься на роликах? Хорошо ли вы устроились с матерью на новом месте? Я посылаю тебе веточку сирени из нашего сада, пусть она напомнит тебе о северной весне… Катя, милая, я должна заканчивать… Огромные приветы всем от нас! Да пребудет с вами Господь. Целую тебя так крепко, как я люблю тебя. Твоя A.».
Пятого июня 1917 года цесаревне Анастасии Николаевне исполнилось 16 лет – возраст совершеннолетия для великих княжон. В обычное время состоялся бы бал в честь этой знаменательной даты. Она бы впервые надела длинное в пол платье, настоящее взрослое, бальное. Родители бы подарили ей к этому событию первые драгоценности. Впервые перед балом из ее длинных волос сделали бы взрослую высокую прическу. Цесаревна должна была бы танцевать до полуночи с кавалерами, и газеты бы гадали, кто из европейских принцев станет претендовать на ее руку. Но ничего этого не случилось. Единственным особенным подарком на день рождения великой княжны стала пара сережек. Для нее главным событием в этот день стало то, что ей прокололи уши.
Арест в Царском Селе для Анастасии Николаевны постепенно становился все более тяжелым. Для нее, веселой непоседы, долго находиться на одном месте, совсем не имея возможности общаться с людьми из внешнего мира, стало нестерпимым. 4 июля цесаревна писала Екатерине Зборовской: «Мы часто слышим звон колоколов старого собора, и нам так грустно». После кори у цесаревен стали выпадать волосы, до залысин. В итоге все царские дети побрились наголо. Больше всех расстроилась Государыня, писавшая, что ей горько смотреть на дочерей. Ей казалось: вид лысых голов цесаревен подчеркивал печальную участь арестованной Царской семьи. Цесаревны же говорили, что какая кому разница, их все равно никто кроме близких и охранников не видит.
В конце июля вместе с близкими печальная Анастасия Николаевна собирала вещи в дорогу, в ссылку в Тобольск. Плакали цесаревны, покидая родной дом, Государыня благословляла остающихся в Царском Селе людей, которые верой и правдой много лет служили трону и которым не разрешили следовать за их Государем.
Поезд увез Царскую семью в далекую Сибирь. Позже Анастасия Николаевна так писала о дороге в Тобольск: «Я опишу вам, как мы путешествовали. Мы выехали утром, и, когда мы сели в поезд, я пошла спать, так же, как и все остальные. Мы очень устали, потому что не спали всю ночь. В первый день было жарко и очень пыльно. На станциях нам приходилось опускать шторы на окнах, чтобы никто не увидел нас. Однажды вечером я смотрела в окно, когда мы остановились около небольшого дома, но это была не станция, поэтому нам можно было смотреть. Маленький мальчик подошел к моему окну и попросил: “Дядя, дай газету, пожалуйста, если есть”. Я сказала: “Я не дядя, а тетенька, но у меня нет газеты”. Сначала я не могла понять, почему он назвал меня “дядей”, но потом вспомнила, что у меня острижены волосы, и мы с солдатами (которые стояли рядом со мной) очень смеялись. По дороге случалось много забавного, и если у меня будет время, я напишу вам про наше путешествие потом. До свидания. Не забывайте меня. Много поцелуев от всех нас вам, мой милый. Ваша A.».
В губернаторском доме, в котором Царскую семью поселили в Тобольске, в общей спальне цесаревен Анастасия Николаевна украсила стену у своей койки любимыми фотографиями и рисунками, которые привезла из Царского Села. Жизнь под арестом в Тобольске для Анастасии Николаевны казалась еще скучнее и однообразнее, чем в Царском Селе. Каждый следующий день был похож на предыдущий, как близнец. После завтрака с 9 до 11 – уроки, потом часовая прогулка во дворе дома и небольшом саду. Снова уроки с 12 до 13 часов. Затем обед. И в 14 часов прогулка до 16 часов. Вечером рукоделие, настольные игры, чтение книг вслух. Перед сном общая молитва.
Сразу после приезда в Тобольск Анастасия Николаевна отправила письмо любимой подруге Екатерине Зборовской, вложив в конверт красный цветок мака, который сорвала в саду рядом с губернаторским домом. Письма она стала нумеровать, чтобы понять, какие из ее писем доходят, а какие нет. Цесаревна с печалью писала: «Моя дорогая Катя! Я пишу это письмо тебе, но уверена, что ты никогда его не получишь… Так грустно, что нельзя от тебя получать письма. Мы часто-часто думаем и говорим о тебе…» Цесаревна вспоминает прошедшие счастливые времена и возвращается мыслями к встречам с Виктором Зборовским: «Спроси Виктора, помнит ли он осень прошлого года? Я сейчас многое вспоминаю… все хорошее, конечно!» Настоящее ее радует мало: «Я не могу написать ничего интересного… Наше время проходит так однообразно». На столе у Анастасии Николаевны стояла фотография с видом Федоровского городка. Она очень скучала по времени, когда каждый день приходила в лазарет, печалилась о тех, кто умер от ран, писала подруге: «Я полагаю, что сейчас никто не навещает могилы наших раненых, все уехали из Царского Села».