Ирина Ордынская – Святая Царская семья (страница 65)
Последние сутки перед неизбежным отъездом императорской четы и Марии Николаевны вся Царская семья старалась проводить у постели больного цесаревича. Утром 26 (13) апреля 1918 года к «Дому Свободы» подъехали телеги, в которых были только подстилки из соломы. Для Государыни на дно телеги положили найденный на чердаке старый набитый соломой матрас, чтобы хоть как-то уберечь ее от тряски. В окружении конных красноармейцев, под плач остающихся в Тобольске трех цесаревен и верных фрейлин, Яковлев увез из Тобольска царскую чету с дочерью и несколькими приближенными. Никто из оставшихся и уезжавших арестованных не знал – куда именно комиссар с ними направится. Предполагали, что в Москву.
Самой тяжелой оказалась первая часть дороги от Тобольска до железнодорожной станции в Тюмени, больше 200 километров. Предстояло переправиться через две реки – Тобол и Иртыш, на которых в это время ожидали начала ледохода. Это было смертельно опасно: если бы лед двинулся, он смел бы телеги, лошадей, люди могли бы погибнуть. В дороге несколько раз колеса у телег ломались, путники останавливались, ждали, когда их починят. Лошади, утопая в грязи, с трудом тащили телеги; если животные совсем теряли силы, то людям приходилось какое-то время идти пешком. Опасными и трудными получились переправы через реки, их переходили пешком вброд в ледяной воде. В некоторых местах бродов вода лошадям поднималась до груди. От страшной тряски и переохлаждения у доктора Е.С. Боткина начались почечные колики, он с трудом передвигался и страшно страдал от боли. Из последних сил сохраняла мужество Государыня. Мария Николаевна стойко выдержала все испытания. Позже она так описывала их: «Дорога просто ужасная, замерзшая земля, грязь, снег, вода лошадям по живот».
Первую записку оставшимся в Тобольске царским детям привез кучер, который вез арестованных до первой почтовой станции и вернулся домой 27 (14) апреля. Мария Николаевна писала: «Дороги испорчены, условия путешествия ужасны». Во время одной из остановок Александра Федоровна написала письмо детям, в котором жаловалась, что очень устала и у нее сильно болит сердце.
В Тюмени арестованных вместе с охраной поместили в поезд. Однако первоначальный план переправить Государя в Москву не сработал. По пути состав остановили екатеринбургские красноармейцы, комендант Яковлев вынужден был передать им арестованных. В итоге 1 мая (17 апреля) 1918 года Николай II, Александра Федоровна, великая княжна Мария Николаевна и сопровождавшие царскую чету приближенные и слуги оказались в Екатеринбурге. Их поселили в небольшом особняке инженера Ипатьева под охраной местных революционных рабочих, которые подчинялись напрямую Уральскому областному совету.
В первый же день все арестованные подверглись жесточайшему обыску, проверили не только все вещи, включая дамские сумочки Государыни и цесаревны, но даже пробовали лекарства Александры Федоровны. И дальше время от времени обыски повторялись. У Марии Николаевны нашли наличные деньги, их сразу изъяли. Режим содержания для арестованных установили тюремный: поверки утром и вечером, питание привозили из рабочей столовой, часть его забирали себе охранники, прогулки по 15 минут, запрет общаться с охраной. Вся корреспонденция для Царской семьи теперь должна была приходить в областной совет. Власти коллегиально решали передавать эти письма адресатам или нет.
Августейшие арестанты в доме инженера Ипатьева устроились втроем в одной комнате, так им было спокойнее. Уже на следующий день Мария Николаевна написала первое письмо в Тобольск. Она спешила, потому что хотела, чтобы родные получили ее поздравления к Пасхе, которая в 1918 году выпала на 5 мая (22 апреля). Его цесаревна адресовала старшей сестре Ольге Николаевне: «Христос воскресе! Мысленно три раза тебя целую, Ольга моя дорогая, и поздравляю с светлым праздником. Надеюсь, праздник проведете тихо. Поздравь всех наших. Пишу тебе, сидя у папы на койке. Мама еще лежит, т. к. очень устала и сердце № 3 [по градации придуманной цесаревнами: 3 – высшая степень нездоровья]. Спали мы втроем в уютной комнате с четырьмя большими окнами. Солнце светит как у нас в зале. Открыта форточка и слышно чириканье птичек, электрическая конка. В общем тихо. Утром прошла манифестация 1 мая. Слышали музыку. Живем в нижнем этаже, вокруг деревянный забор, только видим кресты на куполах церквей, стоящих на площади. Нюта [Комнатная девушка Государыни – Анна Демидова. –
Практически каждый день Мария Николаевна писала в Тобольск сестрам и брату. Далеко не все письма те получили. Новости у цесаревны были невеселые: «Скучаем по тихой и спокойной жизни в Тобольске. Здесь почти ежедневно неприятные сюрпризы». Жизнь под арестом в Екатеринбурге оказалась сложной, намного труднее, чем в Царском Селе и Тобольске: «Только что были члены областного комитета и спросили каждого из нас, сколько кто имеет с собой денег. Мы должны были расписаться. Т. к. вы знаете, что у Папы и Мамы с собой нет ни копейки, то они подписали, ничего, а я – 16 р. 17 к., которые Анастасия мне дала на дорогу. У остальных все деньги взяли в комитет на хранение, оставили каждому понемногу, выдали им расписки. Предупреждают, что мы не гарантированы от новых обысков. Кто бы мог думать, что после 14 месяцев заключения так с нами обращаются. Надеемся, что у вас лучше, как было и при нас».
В письмах сестрам Мария Николаевна откровенно рассказывает о тяжелом положении, в котором они с родителями оказались в Екатеринбурге, а вот для больного брата она старалась находить более светлые краски в описании своей жизни. Хотя и признавалась Алексею Николаевичу, что ей «писать о чем-нибудь приятном трудно, подобного здесь мало», но тут же находила для него хорошие моменты: «…с другой стороны, Бог не оставляет нас, светит солнце и поют птицы. Сегодня утром мы услышали хор на рассвете».
Мария Николаевна очень волновалась о здоровье брата и скучала о сестрах. Главной причиной волнения было то, что письма из Тобольска в ответ на ее послания не приходили. Хотя старшие цесаревны после того, как узнали, что их родные находятся в Екатеринбурге, постоянно им писали. Время шло, а письма в Екатеринбург по-прежнему не приходили, 11 мая (29 апреля) расстроенная Мария Николаевна с тревогой писала в Тобольск: «Мы о вас ничего не знаем, очень ждем письма». И с надеждой добавляла: «Кто знает, может быть, это письмо дойдет к вам накануне вашего отъезда. Благослови Господь ваш путь, и да сохранит Он вас от всякого зла. Ужасно хочется знать, кто будет вас сопровождать. Нежные мысли и молитвы вас окружают». Только 12 мая (30 апреля) наконец-то заключенные в Ипатьевском доме получили телеграмму из Тобольска. Государь написал в дневнике: «Получили телеграмму из Тобольска, там все хорошо, письма наши доходят. Когда они приедут сюда, не знаем». Только через три дня охранники отдали арестованным письма цесаревен из Тобольска.
Наконец царской чете сообщили, что четверо их детей уже выехали из Тобольска. 23 (10) мая неожиданно стало известно – дети уже в Екатеринбурге. Государь писал в дневнике: «Утром нам в течение одного часа последовательно объявляли, что дети в нескольких часах от города, затем, что они приехали на станцию, и, наконец, что они прибыли к дому, хотя их поезд стоял здесь с 2 час. ночи! Огромная радость была увидеть их снова и обнять после четырехнедельн. разлуки и неопределенности. Взаимным расспросам и ответам не было конца. Очень мало писем дошло до них и от них. Много они, бедные, перетерпели нравственного страдания и в Тобольске, и в течение трехдневного пути». До самой ночи приехавшие ждали, что их вещи и кровати привезут с вокзала, но этого не случилось, в итоге цесаревны легли спать на полу. Мария Николаевна уступила свою кровать больному брату.
Даже новые суровые правила содержания Царской семьи в Екатеринбурге, близкие к тюремным, не могли изменить добродушный, веселый характер Марии Николаевны. Ее умение видеть в каждом человеке прежде всего личность, независимо от его происхождения, и в доме Ипатьева ничуть не изменилось. И вот уже на кухне вместе с цесаревной появляются охранники из числа рабочих, учившие великих княжон жарить бездрожжевые пышки.
Постепенно строгие запреты на общение охраны с Царской семьей, вначале объявленные Уралсоветом, смягчились. С Марией Николаевной, сияющей добротой, открытой, милой улыбкой, просто не смогли не разговаривать молодые рабочие. Они нарушали запреты и с удовольствием беседовали со славной, розовощекой, истинно русской красавицей. После кори, когда цесаревна очень похудела, она так и осталась достаточно стройной и подтянутой. Новые волосы, после того как прежние пришлось сбрить наголо, выросли густыми и вились крупными кудрями. Великая княжна, с огромными от природы глазами в густых ресницах и правильными чертами лица, к 19 годам стала необычайно хороша.