Ирина Ордынская – Святая Царская семья (страница 64)

Когда арестованным разрешили пользоваться своими фотоаппаратами, это стало важным развлечением для царских детей. Они фотографировали много и с увлечением. И к собственной радости, научились сами печатать фотокарточки. Ольга Николаевна писала тете: «Мы теперь сами научились проявлять и печатать карточки. Лучше всего это выходит у Марии».

Очаровательная Мария Николаевна, постройневшая и похорошевшая после выздоровления, даже под арестом привлекала внимание мужчин. Царская семья с любопытством наблюдала, что назначенный Временным правительством комиссаром в Особый отряд, их охранявший, – революционер Василий Семенович Панкратов – испытывал слабость к цесаревне Марии Николаевне. Если вначале он был строг с арестованными и держал дистанцию, то постепенно стал присоединяться к Царской семье во время вечернего чаепития. Царские дети, особенно Алексей Николаевич, любили его рассказы о Сибири, где Панкратов провел в ссылке немало лет, о ее бескрайних краях, о северном сиянии, о необычных животных. Человек достаточно жесткий, профессиональный революционер, эсер, приговоренный к 20 годам каторги за убийство жандарма, отсидевший 12 лет в одиночной камере в тюрьме, затем отправленный в ссылку в Якутию, он с какой-то затаенной нежностью относился к Марии Николаевне. Все окружающие это замечали. Сестры подтрунивали над цесаревной, говоря, что комиссар ни в чем не может ей отказать. И если Царской семье нужно было о чем-то попросить Панкратова, то посылали именно Марию Николаевну, и он действительно не мог ей отказать.

Однажды Панкратов увидел, что Мария Николаевна пытается чистить снег сломанной лопатой. И удивился, почему она не попросила другую. Потом спросил: неужели ей нравится такая работа? Цесаревна ответила, что очень даже нравится. Что она любит физический труд. Панкратов сказал, что удивлен, что не мог себе представить, что ей может нравиться чистить снег. А Мария Николаевна действительно умела радоваться простой жизни. Цесаревна даже сказала своему учителю Сиднею Гиббсу, что была бы не против, если бы они (Царская семья) «смогли поселиться в Тобольске навсегда, если только им позволят выходить ненадолго».

Иногда в письмах друзья из Одессы передавали приветы Марии Николаевне от Николая Дмитриевича Деменкова, который серьезно болел, несколько месяцев лежал в этом городе в госпитале. Известно, что в Одессе в это время жила подруга великих княжон Маргарита Сергеевна Хитрово, которая постоянно писала им о Николае Дмитриевиче, цесаревны волновались о его здоровье. У Николая Дмитриевича были проблемы с желудком, подозревали хронический аппендицит, операцию все время откладывали, в результате так и не сделали. Он вынужден был поддерживать строгую диету и сильно похудел. Мария Николаевна не забывала своего преданного друга, последнюю открытку она передала ему из Тобольска. Эта небольшая записка была написана цесаревной 22 ноября 1917 года: «Сердечно поздравляю с днем ангела и желаю Вам всего хорошего в жизни. Очень грустно, что столько времени о Вас не слыхали. Как поживаете? Это наш дом. Комнаты аппетитные и светлые. Наши окна выходят на эту улицу (Свобода). От будки до маленького забора сделана решетка, где мы гуляем. Особенно часто сидим на балконе. Вспоминаем веселое время, игры и Ивана. Что поделываете? Кланяйтесь всем, кто помнит. Шлем горячий привет. Храни Вас Бог. М.». Судя по всему, текст был написан на обратной стороне фотографии. Однако, возможно, что фотография «Дома Свободы», в котором держали в заточении Царскую семью, прилагалась к записке.

После большевицкого переворота условия содержания Царской семьи все время ужесточались. Обстановка в Тобольске становилась тревожной. Какое-то время газеты и письма в город совсем перестали приходить. Ответ от Деменкова на свое письмо цесаревна так и не получила. Николай Дмитриевич после революции воевал в белых войсках Юга России, после поражения которых эвакуировался на пароходе из Одессы в Константинополь. Затем перебрался в Париж, где жил с матерью и двоюродной сестрой. Работал метрдотелем в нескольких известных русских заведениях Парижа: «Московские колокола», кабаре «Нови», «Большой московский Эрмитаж». Некоторое время даже выступал как артист. Но старший лейтенант русского флота, кавалер нескольких орденов, никогда не забывал о России и Царской семье. Николай Дмитриевич был в числе руководителей нескольких эмигрантских организаций русских офицеров, в том числе и Союза ревнителей памяти императора Николая II. Он организовывал благотворительные акции для поддержки больных и бедствующих моряков, помогал распространять Морской журнал и военно-исторические книги. Напечатал несколько статей воспоминаний о царских детях. Николай Дмитриевич никогда не был женат. Умер он 5 ноября 1950 года, перед смертью передал в музей рубашку, которую сшила сама и подарила ему великая княжна Мария Николаевна…

Домашний театр стал настоящей отдушиной для Царской семьи и их приближенных. Все арестованные были задействованы в создании спектаклей – кто-то, как Николай II и Александра Федоровна, переписывали для актеров роли, другие мастерили декорации, шили костюмы и т. д. Мария Николаевна с огромным удовольствием участвовала в спектаклях. У цесаревны обнаружился настоящий талант актрисы.

В первом спектакле (комедии М. Эннекена «Флюиды Джона») роли исполнили Мария Николаевна, Алексей Николаевич и Пьер Жильяр. Играли они отлично, как заправские актеры. Мария Николаевна поразила всех умением перевоплощаться и замечательной пластичностью.

Цесаревне удавались любые роли, даже мужские. В феврале в постановке чеховского «Юбилея» Мария Николаевна играла роль старика Луки, и делала она это с необыкновенным блеском. В одном из писем знакомому офицеру она писала: «Я несколько раз играла мужские роли. Теперь это очень легко. Так как у меня короткие волосы». 18 февраля 1918 года государь записал в дневнике: «Вечером состоялся спектакль. Сперва шла англ. пьеса – “The Crystal Gazer” – Мария и m. Gibbs, а затем наша – “Медведь”, в кот. играли: Ольга, опять Мария и я. Волнений вначале представления было много, но, кажется, хорошо сошло». В этот день Мария Николаевна играла в двух спектаклях, и это не было исключением. Она принимала участие в большинстве поставленных пьес.

Цесаревна оказалась наделена незаурядными актерскими способностями и получала настоящее удовольствие от участия в спектаклях. Когда перед задником с нарисованной французской улицей загорался красивый фонарь, который искусно сделал мистер Гиббс, то он высвечивал два столика, на которых стояли симпатичные чашечки для кофе. В этот миг казалось, что зрители попадали в Париж, в уличное кафе. На сцену выходила Мария Николаевна, и как же она была хороша, просто очаровательна, с нарисованными усиками, во фраке с тростью.

Однако, несмотря на то что большинство пьес ставили французских и английских, лучшей постановкой домашнего театра, по мнению зрителей и участников, был русский чеховский водевиль «Медведь», в котором Мария Николаевна была неподражаема. Театр все полюбили, но с началом Рождественского поста пьесы ставить перестали. После Рождества театральные постановки стали показывать вновь. Так, 10 марта Государь записал в своем дневнике: «Вечером Мария и Анастасия вторично сыграли вместе с Алексеем пьесу “Packing up”».

Жизнь Царской семьи становилась день ото дня сложнее: питание было скудным, ощущалась нехватка вещей и одежды, ужесточался режим содержания, лояльных к арестованным солдат увольняли, даже так радовавшую детей ледяную горку солдаты разрушили. После Рождественской службы солдатский комитет запретил посещение церкви. Несмотря на все трудности, арестованные и после большевицкой революции жили в обстановке достаточно спокойной и уютной. Младшие дети посещали уроки. Пусть и из скромных продуктов, но царский повар готовил вкусную еду. Домашний театр, прогулки во дворе и садике, чтение вслух книг по вечерам, радость от полученных писем и газет – ежедневное существование, пусть и немного скучное, казалось вполне сносным. Так продолжалось до 12 апреля (30 марта) 1918 года, когда грянула настоящая беда – заболел цесаревич, у него начался сильный приступ гемофилии. К довершению всех несчастий 15 (2) апреля из Москвы прибыл комиссар В.В. Яковлев с приказом увезти Царскую семью из Тобольска. Государь в этот день пишет в дневнике: «Узнали о приезде чрезвычайного уполномоченного Яковлева из Москвы; он поселился в Корниловском доме. Дети вообразили, что он сегодня придет делать обыск, и сожгли все письма, а Мария и Анастасия даже свои дневники».

Мария Николаевна в тот момент, когда большевицкие власти начали ужесточать режим содержания Царской семьи, решила, что в случае крайней опасности она уничтожит, сожжет, свои личные бумаги. Приезд комиссара Яковлева она сочла именно такой серьезной угрозой, и чтобы ее дневники и письма не попали в чужие, враждебные руки, она сожгла свои дневники и письма от дорогих для нее людей.

Когда комиссар Яковлев, который хотел увезти из Тобольска всю Царскую семью, убедился: цесаревич болен и не выдержит тяжести дороги, то объявил, что царя он увезет в любом случае. Однако разрешил Государю взять с собой сопровождающих. Выбор для опасной поездки вместе с родителями пал на великую княжну Марию Николаевну. Это всем казалось оправданным и верным. Цесаревна, самая физически сильная и выносливая среди царских детей, должна была лучше других справиться со сложностями предстоящей дороги. А путь предстоял тяжелейший – весенняя распутица, нестойкий лед на реках, холод, отсутствие возможности согреться и отдохнуть. Да и спокойный, твердый характер великой княжны, ее доброта давали надежду на то, что она достойно, без срывов сможет выдержать возможные проблемы.