Ирина Ордынская – Святая Царская семья (страница 62)
Лили Ден писала, что 3 марта они с Марией Николаевной через закрытую дверь слышали разговор Государыни с великим князем Павлом Александровичем об отречении Государя. Слышали, как Павел Александрович практически кричал на императрицу, а она ему отвечала кратко и резко. Лили Ден вспоминала: позже, когда уехал великий князь и ушла к больным детям Государыня, она услышала, что кто-то плачет в одной из комнат первого этажа, и пошла искать этого человека. В одной из комнат в углу она увидела рыдающую Марию Николаевну. Лили Ден с горечью писала: «В одном углу комнаты присела великая княгиня Мария. Она была бледна, как ее мать. Она знала все!.. Она была так молода, так беспомощна, так расстроена». Успокаивая великую княжну, Лили напомнила ей, что она должна держаться ради матери. Мария Николаевна согласилась, что ради мамы она постарается взять себя в руки. И цесаревна сдержала слово, она даже пыталась улыбаться за столом во время ужина и делала вид, что ничего не произошло.
Накануне возвращения Государя (7 марта) Александра Федоровна приняла решение сообщить детям и тем, кто еще не знал об отречении императора, об этом печальном событии. А.А. Вырубовой, которая, как и царские дети, тяжело болела корью, рассказала об отречении отца Мария Николаевна. Анна Александровна вспоминала, что цесаревна, навестив ее, говорила: «Мама плакала ужасно. Я плакала тоже, но не больше, смогла ради бедной мамы». И добавила, что больше всего боится, чтобы их (детей) не разлучили с матерью, не увезли ее куда-нибудь.
Вечером 7 марта Марии Николаевне стало плохо, ее уложили в постель. У цесаревны началась лихорадка, температура поднялась до 39 градусов. Она повторяла: «О, я так хочу быть на ногах, когда папа приедет». Но вскоре ее состояние так ухудшилось, что она потеряла сознание.
Наконец 9 марта Николай II, которого с нетерпением ждали жена и дети, вернулся домой в Царское Село. В это время Мария Николаевна уже была в очень тяжелом состоянии. Почти все время цесаревна была без сознания, только изредка приходила в себя. Температура у нее поднималась выше 40 градусов. Кроме тяжело протекавшей кори у нее началась двухсторонняя пневмония. Александра Федоровна вместе с Лили Ден перенесла цесаревну с обычной ее походной кровати, на которых спали все великие княжны, на большую двуспальную кровать, чтобы легче было за ней ухаживать. Они обе постоянно находились у ее постели. Марию Николаевну обтирали губкой, часто меняли постельное белье, которое становилось мокрым от пота больной. Но при всех стараниях врачей улучшения не наступало. Государь тоже хотел все время находиться рядом с больной дочерью, но назначенный Временным правительством комендантом Александровского дворца штабс-ротмистр П.П. Коцебу запретил. Государыне приходилось покидать дочь, когда ее хотел навестить отец.
При всем старании докторов Марии Николаевне становилось только хуже. Через неделю практически не осталось надежды, что цесаревна сможет выздороветь. Позвали священника, который совершил последнее причастие великой княжны, подготовил ее к переходу в мир иной. Александра Федоровна, осунувшаяся, постаревшая почти все время не отходила от постели дочери. Температура у великой княжны была 40,9 градуса, она с трудом дышала, ее дыхание поддерживали с помощью кислородной подушки. Цесаревна бредила, ей казалось, что солдаты ворвались во дворец, чтобы «убить мама». 18 марта Мария Николаевна попросила привести к ней всех дорогих для нее людей, чтобы она могла с ними проститься. Среди прочих милых ее сердцу близких цесаревна позвала А.А. Вырубову. Но комендант Коцебу заартачился, запретил Анне Александровне покидать ее комнату, угрожая, если она ослушается, сразу ее арестовать. Вся Царская семья уговаривала коменданта разрешить женщине, на руках у которой выросла цесаревна, проститься с ней. Долго не соглашался несговорчивый охранник дать возможность Анне Александровне обнять умирающую девочку. Наконец он сдался, но сам сопровождал ослабевшую от кори фрейлину, лично отвез Анну Александровну в инвалидном кресле на детскую половину к больной. С болью Вырубова вспоминала тот день: «Коцебу предупредил меня, что если я встану с постели, меня тотчас же уведут. Одну минуту во мне боролись чувства жалости к умирающей Марии Николаевне и страх за себя, но первое взяло верх, я встала, оделась, и Коцебу в кресле повез меня верхним коридором на половину детей, которых я месяц не видала. Радостный крик Алексея Николаевича и старших девочек заставил меня все забыть. Мы кинулись друг к другу, обнимались и плакали. Потом на цыпочках пошли к Марии Николаевне. Она лежала, белая, как полотно; глаза ее, огромные от природы, казались еще больше… Когда она увидела меня, то стала делать попытки приподнять голову и заплакала, повторяя: “Аня, Аня…” Я осталась с ней, пока она не заснула».
Ночью в состоянии Марии Николаевны, к счастью, произошел перелом. Наконец-то температура у нее немного понизилась. Утром 19 марта появилась надежда, что великую княжну докторам удастся спасти. Начиная с 20 марта температура у цесаревны за несколько дней стабилизировалась. Приближалась Пасха, Царской семье разрешили всем вместе, к их радости, с приближенными и слугами присутствовать на праздничных службах в домашнем храме. Мария Николаевна была еще слишком слаба, чтобы идти в церковь, но в Страстную пятницу она исповедовалась у себя в комнате, сидя в кресле. Пасху (2 апреля) цесаревна провела в постели.
Остались воспоминания фрейлины Елизаветы Алексеевны Нарышкиной, которая в пасхальные дни навещала больную Марию Николаевну в ее комнате. Фрейлина вспоминала, что цесаревна сильно похудела, практически была истощена, но казалась «намного красивее, выражение ее лица было грустным и нежным. Можно было видеть, что она сильно настрадалась, и то, что ей пришлось пережить, оставило в ней глубокий след». После страшной болезни у цесаревны начали выпадать волосы, причем неравномерно, облысела половина головы. От прекрасных густых волос великой княжны, которые она любила собирать в толстую красивую косу, ничего не осталось. Позже, в начале лета, все царские дети, после кори имевшие проблемы с волосами, обрили головы наголо. Новые волосы отросли у Марии Николаевны лучше прежних, более густые, к тому же они еще сильнее стали виться.
Практически весь апрель цесаревна оставалась у себя в комнате, медленно набираясь сил. Отец и мать постоянно ее навещали, Государь подолгу сидел у постели больной дочери, рассказывая ей о том, что происходит во дворце и на прогулках в парке, читал ей вслух. Сестры приносили ей букетики первых цветов. Только к 19 апреля температура у Марии Николаевны перестала постоянно подниматься, и доктора перестали беспокоиться за ее жизнь. В тот день Николай II записал в дневнике: «Лучезарный день. В 11 ч. пошли к обедне с Ольгой, Татьяной и Алексеем. Температура у Марии и Анастасии опустилась до нормы, только к вечеру у Марии она несколько поднялась…» Наконец в начале мая Мария Николаевна по-настоящему выздоровела, смогла выходить на прогулки и есть вместе со всей семьей за общим столом. Государь писал в дневнике 5 мая: «От 12 час. до завтрака сидел с Алексеем на уроке из русской истории. Днем погулял с ним и Татьяной. В первый раз все семейство обедало за одним столом – Ольга и Мария последними выздоровели».
После выздоровления Мария Николаевна вновь стала посещать уроки вместе с младшими братом и сестрой. Теперь под арестом их преподавателями стали старшая сестра, доктор, фрейлины и даже родители, из профессиональных преподавателей остался только учитель французского языка Пьер Жильяр. Занятия, прогулки по расписанию, огород в парке, который разрешили устроить рядом с дворцом, вечером рукоделие и чтение вслух – жизнь Царской семьи в заключении в Александровском дворце была однообразной, но достаточно размеренной. Домашний арест во дворце, где каждый уголок знаком и есть возможность много времени проводить в парке, совершать длительные прогулки, а с наступлением теплых дней купаться в пруду и загорать, – делал повседневную жизнь царских детей достаточно сносной, даже удобной.
Постепенно солдаты, охранявшие Царскую семью, растеряли первоначальный задор и перестали строго относиться к арестованным. Многие запреты позабылись, императорская чета вновь смогла находиться в одной комнате без охраны и ночью оставалась в одной спальне. Солдаты, в основном крестьяне, недолго со стороны наблюдали за тем, как Царская семья приступила к обустройству огорода. Тоскующие по работе на земле мужики, не выдержав, начинали копать грядки вместе с Государем и его адъютантами. Мария Николаевна вместе с сестрами и братом с удовольствием помогала взрослым ухаживать за огородом.
С солдатами цесаревна постепенно наладила добрые отношения. Они признавали ее «за свою». Была ли причиной этого ее типично русская внешность, врожденная доброта или настоящий искренний интерес к судьбе каждого человека, с которым сталкивала ее жизнь, только охрана относилась к цесаревне по-особенному. Мария Николаевна, разговорившись с охранником, потом не забывала его имя, помнила, что он рассказывал ей о себе, о своей семье, о своей судьбе. И следующий раз приветствовала его как доброго знакомого. Если кто-то из охранников позволял себе грубость или непристойность, то цесаревна, в отличие от старших сестер, не убегала с негодованием, вспыхнув, а отчитывала солдат за хамство. Объясняла, что это же стыдно так выражаться при молодых девушках. Убеждала, что не должны они себя так вести. И солдаты в ответ даже смущались и готовы были признать, что не правы. Мария Николаевна умела сердцем рассмотреть в любом человеке душу, в ответ люди не могли ее не любить.