Ирина Ордынская – Святая Царская семья (страница 48)
Солдатский комитет без объяснения причин теперь то разрешал посещать храм Царской семье, то запрещал. Татьяна Николаевна писала А.А. Вырубовой: «По воскресеньям, когда пускают ходить в ближайшую церковь Благовещения, в 8 час. утра, идем пешком через городской сад, кругом, конечно, стоят солдаты-стрелки, приехавшие с нами. Обедню служат для нас отдельно в прав. приделе, а для всех – потом. По праздникам, к сожалению, приходится иметь дома молебен или обедницу; например, 6-го декабря пришлось быть дома. Грустно было в такой большой праздник не быть в церкви, но что же, не всегда можно делать, что хочешь, правда. Надеюсь, что ты можешь много ходить в церковь, если здоровье не мешает».
В Рождество в гостиной для царских детей установили елку, большую, красивую. Татьяна Николаевна написала своему учителю П.В. Петрову, что елка «пахла божественно. Я не помню такого сильного аромата больше нигде». С каждым днем жизнь Царской семьи под арестом становилась все сложнее. Солдатский комитет постоянно вводил множество новых ограничений, убирая из охраны любого, кого можно было заподозрить в лояльности к арестованным.
Когда Государя, цесаревича и всех офицеров свиты заставили снять погоны и награды, Татьяна Николаевна, остро переживая эту ситуацию, писала 11 января 1918 года М.С. Хитрово об этом событии так: «Как грустно и неприятно видеть теперь солдат без погон, и нашим стрелкам тоже пришлось снять. Так было приятно раньше видеть разницу между нашим и здешним гарнизонами. Наши – чистые, с малиновыми погонами, крестами, а теперь и это сняли. Нашивки тоже. Но кресты, к счастью, еще носят. Вот подумать, проливал человек свою кровь за Родину, за это получал награду, за хорошую службу получал чин, а теперь что же? Те, кто служил много лет, их сравняли с молодыми, которые даже не были на войне. Так больно и грустно все, что делают с нашей бедной Родиной, но одна надежда, что Бог так не оставит и вразумит безумцев».
Татьяна Николаевна из-за того, что все письма проверял комендант, не могла подробно рассказывать о горестях, которые приходилось переносить. Лишь изредка прорывалась печаль в отдельных фразах. Так, 22 января 1918 года в письме она жалуется А.А. Вырубовой: «Бывает много грустного». За этими скупыми словами крылись ежедневные притеснения и унижения, которые приходилось терпеть Царской семье.
И все же великая княжна с ее врожденным оптимизмом и в трудной жизни в Тобольске находила положительные стороны: «В нашем городке все спокойно. Хорошо находиться так далеко от железной дороги и крупных городов, жить там, где нет никаких автомобилей и только лошади». К зиме волосы у Татьяны Николаевны отросли. Волнения и печали, а также скромное питание привели к тому, что цесаревна, и так стройная, похудела еще больше. Александра Федоровна писала подруге: «Ольга и Татьяна обе худые, но у них волосы растут красиво, так что они могут ходить без косынок».
Все осталось в прошлом – роскошные наряды, украшения, красивые вещи. Татьяна Николаевна, как и все ее сестры, в стылом доме ходила не только в теплых кофтах, но порой в верхней одежде. А в самые холодные дни цесаревнам приходилось надевать валенки. Повседневная одежда, так как ее взяли с собой немного, быстро износилась. В одном из писем государыня сокрушалась, что «у девочек нижнее белье все в лохмотьях».
В январе 1918 года, по словам императрицы, все газеты начали «писать глупости о Татьяне». Большевистская пресса вдруг стала бурно обсуждать «новость» о том, что великая княжна Татьяна Николаевна «бежала из-под ареста». Кто придумал эту утку, так и осталось неизвестным, но журналисты долго раздували выдумку, обсуждая несуществующие детали побега. Уверяли, что цесаревна переоделась в мужской костюм и бежала в Англию.
В повседневную, скучную жизнь Царской семьи немного радости внесла идея создания домашнего театра. Репетиции начались в конце ноября 1917 года. Тогда же приступили к созданию декораций и костюмов, что заняло достаточно много времени. Первый спектакль состоялся 6 декабря 1917 года в честь именин Государя, в этот день в дневнике он записал, что «было очень весело». Комедия в одном акте Мориса Эннекена «Флюиды Джона» стала подарком отцу от детей к его именинам. Александра Федоровна тоже похвалила постановку, отметила в своем дневнике, что «играли очень хорошо и забавно». Веселая пьеса создала у всех по-настоящему праздничное настроение.
В конце 1917-го и в начале 1918 года в гостиной бывшего губернаторского дома прошли премьеры нескольких пьес, которые имели у зрителей (незанятых в спектакле членов Царской семьи, приближенных, прислуги, их родственников) неизменный успех. В основном это были пьесы на французском и английском языках, на этом настаивали учителя Пьер Жильяр и Чарлз Гиббс. Они считали, что их ученикам полезно тренироваться в иностранных языках. На русском языке играли только водевили Чехова, которые пользовались большим успехом.
Несколько раз Татьяна Николаевна участвовала в постановках как актриса. Дочь придворного врача Татьяна Боткина, которая видела спектакли, особенно выделяла игру именно великой княжны Татьяны Николаевны, считая, что у цесаревны были актерские данные: «много живости и таланта». Особенно хороша была Татьяна Николаевна в одной из пьес – в роли французского кавалера. Зрители единогласно решили, что она смотрелась очаровательно в мужском костюме, который ей очень шел. Стройная, тоненькая, красивая – цесаревна была очаровательна. И так мило, точно играла, что очень понравилась зрителям. Ей устроили овации.
Однако трудная, но все-таки относительно спокойная жизнь арестованных в Тобольске с наступлением 1918 года продолжалась недолго. Начало весны для Царской семьи выдалось напряженным. Солдатский комитет больше не обращал внимания на охрану, которую назначило Временное правительство. Большинство заслуженных, воевавших на фронтах мировой войны стрелков, которые тайно были преданы царю и прибыли с арестованными из Царского Села, уволили и отправили по домам. Вскоре поспешили избавиться и от начальника охраны полковника Е.С. Кобылинского, который помогал Царской семье, чем мог.
Арестованных приходилось защищать от отрядов, которые присылали большевики из других городов. Для обороны «Дома Свободы» от отрядов красноармейцев, первый из которых прибыл из Екатеринбурга, второй через время из Омска, с задачей захватить царя с семьей, по периметру бывшего губернаторского дома установили пулеметы. Царскую семью и остальных предупредили, что в случае если начнется бой, они должны покинуть комнаты ползком и сидеть на полу в коридорах. Обстановка в Тобольске обострилась до предела. Противостояние было нешуточное. Только соперничество между собой отрядов из Екатеринбурга и Омска привело к тому, что оба отряда ушли из Тобольска. Местные большевики потребовали перевести Царскую семью в каторжную тюрьму, солдаты этому воспротивились, потому что за свою службу они получали неплохое жалованье. Активность Солдатского комитета вскоре поутихла, поскольку стало известно, что для решения дальнейшей судьбы Царской семьи из Москвы приезжает назначенный большевицким правительством комиссар.
Когда 12 апреля (30 марта) у цесаревича начался приступ гемофилии, у его кровати круглосуточно дежурил кто-то из родных. Ольга Николаевна с Татьяной Николаевной вновь стали сестрами милосердия, помогали, чем могли, страдающему брату.
Хотя уполномоченного из Москвы ждали, все же его приезд стал неожиданным. 15 (2) апреля комиссар В.В. Яковлев проинспектировал «Дом Свободы». Убедившись, что цесаревич в тяжелом состоянии и не может отправиться в дорогу, он объявил, что все равно должен увезти царя. Одного или с кем-то из членов семьи – это он позволил решить самим арестованным. Царская семья была в смятении, особенно страдала Александра Федоровна – разрываясь между любимым мужем и бесконечно дорогим больным сыном. На семейном совете долго решали, кто поедет с Государем, а кто останется в Тобольске. События этих дней описал в своих мемуарах Пьер Жильяр, которого, как близкого человека, Государь решил пригласить на семейный совет. По его поручению в комнату к учителю пришла Татьяна Николаевна и по дороге в гостиную рассказала подробности о готовящемся отъезде. «Немного ранее трех часов, – вспоминал Жильяр, – проходя по коридору, я встретил двух лакеев, которые рыдали. Они сообщили мне, что Яковлев пришел объявить Государю, что его увозят. Что же происходит наконец? Я не посмел подняться наверх, не будучи позван, и возвратился к себе. Минуту спустя Татьяна Николаевна постучала ко мне в дверь. Она была в слезах и сказала, что Ее Величество просит меня к себе. Я следую за ней. Она подтверждает, что Яковлев был послан из Москвы, чтобы увезти Государя, и что отъезд состоится этою ночью».
Достаточно долго Царская семья не могла принять решение о том, кто поедет с Государем. Александра Федоровна плакала: «Комиссар уверяет, что с Государем не случится ничего дурного и что, если кто-нибудь пожелает его сопровождать, этому не будут противиться. Я не могу отпустить Государя одного. Его хотят, как тогда, разлучить с семьей… Хотят постараться склонить его на что-нибудь дурное, внушая ему беспокойство за жизнь его близких… Царь им необходим; они хорошо чувствуют, что один он воплощает в себе Россию… Вдвоем мы будем сильнее сопротивляться, и я должна быть рядом с ним в этом испытании… Но мальчик еще так болен… Вдруг произойдет осложнение… Боже мой, какая ужасная пытка!.. В первый раз в жизни я не знаю, что мне делать…» Как вспоминает Жильяр, Татьяна Николаевна решительно перебила Государыню: «Но, мама, если папа все-таки придется уехать, нужно, однако, что-нибудь решить!» Наконец остановились на том, что с комиссаром поедут Николай Александрович, Александра Федоровна и великая княжна Мария Николаевна, как самая выносливая из детей.