Ирина Ордынская – Святая Царская семья (страница 30)

И все же молодость брала свое, мечты о любви, надежда иметь семью не могли не волновать юное сердце великой княжны. Однажды в лазарете сестры милосердия заговорили о том, как представляют себе счастье. Ольга Николаевна рассказала, что ее мечта о счастье – это «выйти замуж, жить всегда в деревне и зиму, и лето, принимать только хороших людей, никакой официальности».

Выздоравливающие офицеры и медицинский персонал по вечерам собирались в гостиной лазарета. Разговаривали, играли, пели – аккомпанировала обычно великая княжна Ольга Николаевна. Она могла легко подобрать аккомпанемент к незнакомой для нее мелодии. Как вспоминал С.П. Павлов: «Игра ее была тонкая и благородная, туше – мягкое и бархатное. До сих пор помню один вальс, старинный дедовский вальс – мягкий, грациозный и хрупкий, как дорогая фарфоровая игрушка – любимый вальс великой княжны Ольги. Мы часто просили великую княжну Ольгу сыграть нам этот вальс и почему-то мне от него делалось всегда очень грустно».

По словам С.П. Павлова, атмосфера на этих вечерах была особенно доверительная, домашняя: «Свет обыкновенно тушился. Горел только один камин. Сухие березовые дрова потрескивали весело и дружно. Красный свет, дрожащий, как беззвучный смех – освещал часть гостиной, сидевших на креслах около стен и противоположную стену. Часть гостиной тонула в тени. В обстановке этой полутемени-полусвета грани различия как-то незаметно стирались и отношения становились как-то проще и интимнее. Вечера эти создавали какие-то особенные настроения…»

Весной в парке вокруг лазарета благоухали жасмин и сирень, казалось, отступала война, и молодые сердца начинали стучать чаще. Говорили обо всем на свете, о самом сокровенном. Так, однажды заговорили о любви. Восторженная фрейлина М.С. Хитрово пылко говорила об идеальной любви, раненый поручик ей возражал, разгорелся нешуточный спор. Ольга Николаевна молчала, но всем было интересно, что скажет она о любви. Великую княжну попросили рассудить спорщиков. Цесаревна смутилась, покраснела, стала серьезной и ответила: «Я думаю, что любовь должна быть искренним и хорошим чувством, но без взаимного уважения настоящая любовь немыслима. В этом отношении Рита права».

Великой княжне было всего 18 лет, и интерес цесаревны к противоположному полу так понятен. И вот снова и снова в ее дневнике появлялись записи о ее старом увлечении Александре Шведове. Так, 12 октября цесаревна записывает в дневник: «В 4 мы пили чай у Ани с Зборовским и Ш[ведовым] душкой. Так рада, наконец увидались и уютно говорили». Но рядом в записях вскоре появляются уже новые имена, Ольге Николаевне нравятся раненые симпатичные молодые офицеры, с некоторыми у нее складываются дружеские отношения. В дневнике она упоминала Николая Константиновича Карангозова, корнета лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка. Позже нередко повторялось имя еще одного раненого офицера – Давида Сергеевича Иедигарова, уроженца Тифлиса, ротмистра 17-го драгунского Нижегородского полка, который поступил в госпиталь в середине октября 1914 года. Цесаревна написала, что он «ужасно привлекательный, темненький».

Однако все меняется весной 1915 года, когда в лазарет поступает раненый офицер Дмитрий Артемьевич Шах-Багов. Он был всего на два года старше Ольги Николаевны. В начале войны поступил на службу в 13-й лейб-гренадерский Эриванский полк. Поручик Константин Попов, служивший вместе с Шах-Баговым, описывал его так: «Он показал себя, как достойный и храбрый офицер, как редкий товарищ и удивительный добряк. Если ко всему этому прибавить его красивую наружность и большое уменье одеться и носить с достоинством форму, то получался тот тип молодого офицера-эриванца, которым по праву гордился наш полк». 19 мая 1915 года прапорщик Шах-Багов был ранен, через пять дней его привезли в лазарет в Царском Селе. Молодой офицер, скромный и даже застенчивый, сразу понравился Ольге Николаевне. Она упоминала в дневнике, что он «милый», «маленький», «ужасный душка». По вечерам цесаревна с «Митей», как вскоре она начинает называть Шах-Багова, гуляли в парке у лазарета, вместе играли в крокет. В.И. Чеботарева вспоминала: «Ольга уверяет, что мечтает остаться старой девой, а по руке ей Шах-Багов пророчит двенадцать человек детей». Раненый офицер Иван Беляев вспоминал, что Шах-Багов был «очень милый и застенчивый, как девушка, и, более того, было видно, что он был сильно влюблен в свою медсестру. Его щеки густо краснели, когда он смотрел на Ольгу Николаевну».

Ранение у Дмитрия Артемьевича оказалось не тяжелым, и уже через месяц его снова отправили на фронт. Ольга Николаевна была очень расстроена его отъездом. Она даже написала об этом в письме отцу: «Наши эриванцы слишком скоро поправляются и завтра самый милый из них возвращается в полк, что очень грустно». 22 июня 1915 года цесаревна записала в дневнике: «После ужина говорила по телефону с Шах-Баговым, мы попрощались, поскольку завтра он возвращается в свой полк. Мне так жаль его, моего душку, так ужасно, он такой милый». И уже на следующий день 23 июня 1915 года снова в дневнике она с печалью писала: «Скучно очень без маленького душки Шах-Багова».

Сестра милосердия В.И. Чеботарева, после отъезда Шах-Багова на фронт, записала в своем дневнике: «Ольга Николаевна серьезно привязалась к Шах-Багову, и так это чисто, наивно и безнадежно. Странная, своеобразная девушка. Ни за что не выдает своего чувства. Оно сказывалось лишь в особой ласковой нотке голоса, с которой давала указания: “Держите выше подушку. Вы не устали? Вам не надоело?” Когда уехал, бедняжка с часок сидела одна, уткнувшись носом в машинку, и шила упорно, настойчиво… Преусердно искала перочинный ножик, который Шах-Багов точил в вечер отъезда – и бороду черту завязывала, целое утро искала и была пресчастлива, когда нашла. Хранит также и листок от календаря, 6-ое июня, день его отъезда».

Меньше чем через месяц, 16 июля, командуя подразделением разведчиков, Шах-Багов в бою получил сразу два серьезных ранения, в руку и ногу. Он телеграфировал в Царское Село с просьбой, чтобы его вновь направили в лазарет, где он уже лечился. 2 августа его, похудевшего, бледного, доставили в Царскосельский госпиталь на носилках, Ольга Николаевна устроила его в той же палате и на той же кровати, где он лежал раньше. Ранения действительно оказались серьезными, особенно в ногу – с раздроблением кости. Немедленно провели операцию, наложили гипс, и уже через несколько дней Шах-Багов преданно сопровождал свою дорогую сестру милосердия по всему госпиталю. Один из раненых офицеров вспоминал, что и Ольга Николаевна буквально расцвела после возвращения милого прапорщика: «И вскоре стало заметно, что к его Августейшей сиделке вернулось прежнее настроение, и ее милые глазки заблестели вновь». Ольга Николаевна часто писала о «Мите» в своем дневнике. О том, как они разговаривали в палате или в коридоре, или на балконе. Он был рядом, когда цесаревна чистила инструменты или готовила бинты, развлекал ее разговорами. Они виделись в церкви на службах. Вечерами Шах-Багов звонил ей перед сном. И Ольга Николаевна тут же записывала об этом в дневнике. Так, 3 сентября 1915 года записала: «Был невероятно мил и как никогда весел – такое золото. Спаси его, Господи». Вскоре цесаревна начинает называть милого прапорщика «Маленький». Окружающие заметили необычные отношения между великой княжной и раненым прапорщиком. Кто-то радовался, как раненый офицер Иван Беляев: «Как все понятно, как все мило, чудные девичьи годы, чистое девичье сердце». Другие волновались, считая, что у этих чувств нет будущего.

Вскоре случилось неизбежное, то, чего Ольга Николаевна так боялась – Шах-Багов выздоровел и ему пришло время уезжать в действующую армию. 30 декабря 1915 года цесаревна записала в своем дневнике: «Митя был на комиссии, после пришел, и почти все время вместе сидели, играли в маленькие шашки и так просто. Хороший какой, Господь знает». А вечером Шах-Багов ей позвонил по телефону и сообщил о своем скором отъезде. В тот день великая княжна с печалью записала в дневнике: «Неожиданно получил предписание из полка ехать на Кавказ дня через два».

В первых числах нового, 1916 года Шах-Багов был выписан и собрался отбыть в свой полк. Ольга Николаевна была очень расстроена: 9 января ее «Митя» должен уезжать. Накануне В.И. Чеботарева, сочувствуя цесаревне, записала в своем дневнике: «Уезжает верный рыцарь. Славный, в сущности, мальчик. Он допускает только обожание [Ольги Николаевны], как святыни». Раненый офицер Иван Беляев вспоминал, как расстроилась великая княжна: «Дорогая Ольга Николаевна стала грустной, щеки утратили свой обычный румянец, а глаза потемнели от слез».

Об отношениях Ольги Николаевны и Шах-Багова знала вся Царская семья, его не раз приглашали в Александровский дворец на чай, о нем в письмах Государю упоминала императрица. Он общался с младшими цесаревнами и цесаревичем, сохранилась открытка, в которой он поздравлял великую княжну Марию Николаевну с именинами. Перед выпиской из лазарета 3 января к Шах-Багову приехала в гости мать, он познакомил ее с Ольгой Николаевной. Цесаревна записала в дневнике: «Такая милая, очень похожа на своего Маленького».