Ирина Ордынская – Святая Царская семья (страница 29)
Лечившийся в 1916 году в лазарете Ее Величества 23-летний офицер пулеметной команды 10-го Кубанского пластунского батальона Семен Павлович Павлов, получивший ранения обеих ног и плеча, позже с нежностью и сочувствием писал в своих воспоминаниях о великой княжне: «Великая княжна Ольга взяла на себя утренний разнос лекарств по палатам и обязанность эту она выполняла аккуратно до педантизма. Принесет, бывало, лекарство, улыбнется ласково, поздоровается, спросит, как вы себя чувствуете и уйдет неслышно. Глядя на нее, и на душе делалось светлее и чище: так иной раз в угрюмый осенний день, когда небо обволокло тучами и целый день идет дождь, думаешь о небольшом кусочке голубого весеннего неба. Иной раз княжна Ольга переменяла и воду в вазах с цветами. Мне говорили – раньше она работала и в перевязочной. Но ужасный вид искалеченных людей сильно расшатал ее хрупкую нервную систему, и она совсем отказалась от работы в перевязочной».
С.П. Павлов описывает внешность Ольги Николаевны необыкновенно поэтично, с такой любовью и восторгом, что становится понятно, сколько радости и утешения доставляло общение с прекрасной княжной израненным, искалеченным войной офицерам и солдатам: «Великая княжна Ольга, говорили, была похожа на Государя. Не знаю. При мне Государь ни разу не приезжал в лазарет: он был на фронте. Но если великая княжна Ольга была похожа на Государя, то синие глаза княжны говорили о том, что Государь был человек исключительной доброты и мягкости душевной.
Великая княжна Ольга была среднего роста стройная девушка, очень пропорционально сложенная и удивительно женственная. Все ее движения отличались мягкостью и неуловимой грацией. И взгляд ее, быстрый и несмелый, и улыбка ее, мимолетная – не то задумчивая, не то рассеянная, – производили чарующее впечатление. Особенно глаза. Большие-большие, синие, цвета уральской бирюзы, горящие мягким лучистым блеском и притягивающие».
Ольга Николаевна ко всем больным относилась с вниманием и сочувствием, стараясь каждому помочь, чем могла. Как вспоминал тот же Павлов, однажды она очень помогла ему: «В обращении великая княжна Ольга была деликатная, застенчивая и ласковая. По характеру своему – это была воплощенная доброта. Помню – раз мне было тяжело и неприятно: перевязки были моим кошмаром. Одно уже сознание, что вот, мол, через 20 минут меня возьмут на перевязку, кидало меня в холод и жар: такие страшные боли мне приходилось переживать. В этот день мне как раз предстояла перевязка.
Пришла княжна Ольга.
Посмотрела на мое расстроенное лицо и, улыбаясь, спросила:
– Что с вами? Тяжело?
Я откровенно рассказал ей в чем дело.
Великая княжна еще раз улыбнулась и промолвила:
– Я сейчас.
И действительно, с этого времени мне начали впрыскивать морфий не за 3–4 минуты до начала перевязки, как это делали раньше, и когда он не успевал действовать, а заблаговременно – минут за 10».
Рассказывая о добрых поступках Ольги Николаевны, Семен Павлов делает вывод: «Вообще про доброту княжны Ольги в лазарете рассказывали удивительные вещи. Великая княжна Ольга была воплощением женственности и особенной ласковости».
Цесаревна для раненых становилась родным человеком, которому они доверяли, раненый офицер пишет об этом так: «Великая княжна Ольга предрасполагала к откровенности и интимному разговору. В минуты тяжелого душевного состояния я обратился бы именно к великой княжне Ольге, к ее доброму славному сердцу».
Лазарет стал для великих княжон вторым домом. В нем старшие цесаревны проводили каждый день с утра до ночи, раненые, которым они помогали, становились для них родными, с коллегами врачами и сестрами милосердия великие княжны подружились. Впервые у Ольги Николаевны и Татьяны Николаевны появились подруги не родственницы или представительницы высшего общества, а девушки, с которыми они вместе работали в госпитале. У Ольги Николаевны сложились теплые отношения с сестрами милосердия Валентиной Ивановной Чеботаревой, Варварой Афанасьевной Вильчковской, Ольгой Яковлевной Колзаковой. По-особенному старшие цесаревны сдружились и с фрейлиной Маргаритой Сергеевной Хитрово, которая тоже работала в лазарете.
Об особой любви Ольги Николаевны к госпиталю, который Царская семья называла «своим», вспоминал уже упоминавшийся Семен Павлов: «Как-то великая княжна Ольга сказала мне, что завтра они у нас в лазарете не будут, так как они должны будут посетить лазарет Большого дворца [Екатерининский дворец] и что им там будет очень скучно. С присущей ей мягкой и застенчивой улыбкой великая княжна объяснила и причины этой скуки:
– Там все так строго и официально, что приходится следить за каждым своим шагом, так как там мы в центре внимания. Нам никогда там не нравилось и сестры там такие важные. Только у себя, в своем лазарете, мы чувствуем себя хорошо и уютно!
В устах великой княжны это звучало очень оригинально. Действительно, высокие сестры любили свой лазарет. Любовь эта проявлялась на каждом шагу и не на словах, а на деле, – в каждой мелочи обыденной жизни».
Ольга Николаевна очень скучала по отцу. Александра Федоровна и все дочери писали ему в Ставку письма, но только Государыня и Ольга Николаевна старались каждый день отправлять Государю хотя бы небольшие послания. В своих письмах цесаревна старательно рассказывала отцу, как прошел ее день, с подробностями о маме, о сестрах и брате, о своей работе в общественном комитете, сколько денег удалось собрать для помощи семьям погибших и раненых, и, конечно, о лазарете и своих подопечных. Сколько доверия, нежности в этих письмах и волнения о любимом «Папà» как о близком, дорогом человеке. Письма всегда начинались одинаково ласково: «Папа, золото мое! Ты уехал, и пусто стало», «Папа-Солнышко!», «Папа золотой мой!» И заканчивались благословением: «Ну, до свиданья, золотой мой, любимый Папа. Господь с Тобой. Крепко, крепко Тебя целую. Твой верный Елисаветградец».
Именно в письмах отцу Ольга Николаевна иногда рассказывала, как трудно ей дается работа в благотворительном комитете ее имени. Ей, восемнадцатилетней девушке, до этого не занимавшейся публичной деятельностью, приходилось терпеливо переносить долгие заседания, многочасовые мероприятия ради того, чтобы собрать пожертвования. Так, 22 ноября 1914 года Ольга Николаевна пишет Государю об одном из благотворительных концертов: «Сначала было очень скучно – бесконечные гимны и показывали фотографии на полотне, тебя, нас всех и союзных королей. Потом пение. Самое лучшее было балалаешники и песенники железнодорожного полка. Вот хорошо было – публика гудела от восторга. Было много раненых, и им кричали ура. Это был 28-й концерт Долиной. Когда мы уехали (до антракта и было уже 4 часа), должны были играть музыканты Гвард[ии]». В дневнике она постоянно дотошно записывала, какие суммы удалось собрать для работы комитета: «В 2 часа Татьяна и я были в Зимнем дворце. Молебен и открытие комитета оказания временной помощи пострадавшим от военных бедствий. Оттуда пошла принимать пожертвования у комендантского подъезда. Под[али] более 10 000 рублей».
Ольга Николаевна всегда подробно описывала отцу поездки по стране с инспекцией госпиталей: «Наша поездка в Лугу была весьма удачна. Выехали мы в 1 час 30 минут дня и прибыли туда через 2 часа 5 минут. Мама и я уселись в извозчика исправника в 2 лошади. Сам же он со своим кучером ехал впереди в высоком шарабане. Ехали мы долго, по мягким песчаным дорогам и наконец попали в “Светелку”. Толстая В.П. Шнейдер, увидя Мама, чуть не упала в обморок и от радости хохотала все время. Домик у них уютный, но совсем простой, деревянный. Там было 20 раненых. Оттуда мы поехали в другой лазарет, на противоположный конец города, кажется, в доме полиции, устроенный губернаторшей Адельберг. Там большею частью кавказских полков – 4 эриванца и т. д., много грузин, с которыми старалась говорить на их языке, но то, что они отвечали, я не понимала, к сожалению. Покончив с этим, отправились в третий, тоже очень далеко. Там 35 раненых, но тяжелых нет. Вернулись мы сюда в 7 часов с четвертью».
Государь из-за большой занятости не всегда успевал писать ответные письма, его послания были короткими, чаще он присылал телеграммы. Об одной такой телеграмме 7 декабря 1916 года вспоминает в письме Государыня: «Ты не можешь себе представить радость Ольги, когда она получила твою телеграмму – она совсем порозовела и не могла ее прочесть вслух, она напишет тебе сама сегодня. Спасибо, мой голубчик, за то, что ты сделал ей этот великолепный сюрприз [в день своих именин Государь написал старшей дочери] – она и сестры чувствовали себя так, словно это был день ее рождения. Она сразу послала телеграмму пластунам».
Молодая очаровательная великая княжна теперь месяцами не надевала красивые платья и украшения, ее ежедневной одеждой стала форма сестры милосердия. Без ропота Ольга Николаевна принимала свою строгую, трудную жизнь. Только однажды в воспоминаниях сестры милосердия В.И. Чеботаревой мелькнуло упоминание, что великие княжны Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна надели красивые наряды: «Княжны при Варваре Афанасьевне переоделись, выбирали драгоценности. Ольга сказала: “Жаль только, что некому мною наслаждаться, один пап