Ирина Ордынская – С Матронушкой. Роман-притча (страница 7)

Софья сидела не шевелясь, ее собственные несчастья невероятно, но словно покрыла пелена, убрав такую невыносимую остроту, чужое горе почему-то отодвинуло немного собственное, сочувствие страдающей матери в конкретный момент почему-то стало важнее.

– Рона, – подняла заплаканное лицо Вера, – я так виновата перед ним. Простил ли он меня? Никогда не признавалась ни людям, ни себе, а тебе покаюсь. Тяжело на душе.

– Перед Господом покайся, на исповедь тебе нужно пойти, – ласково посоветовала богомолка.

– Не могу, стыдно мне батюшке об этом говорить. Помолись обо мне, Рона! Не понимала, что делаю, как лучше хотела.

– Господь милостив, Он прощает грехи по слабости или заблуждению сделанные. Ты, Верочка, молись Ему, и я Его о тебе попрошу.

– Полюбил Сережа женщину, тоже плоховидящую, старше себя, с ребеночком – с дочкой, без жилья, в общежитии для слепых жила. Ребеночка она прижила от кого-то, замужем никогда не была. Они с сыном вместе работали, в одном цеху. И она его полюбила. Не могла я ему разрешить жениться, как, бывало, подумаю, как они будут жить, когда меня не станет, – аж сердце хватает. Оба больные. Слепые. А вдруг она его и не любит, а вдруг из-за квартиры замуж собралась. Думаю, пусть лучше женится на зрячей, насколько ему легче будет. Стала проверять, чтоб не встречался со своей слепенькой. А он меня всегда слушался, не хотел огорчать. Однажды пришла к ней в общежитие, а они там в комнате сидят, дверь открыта. На пороге стою, а они же меня не видят, а давно не встречались, соскучились, обнимаются, целуют друг друга, плачут. И я плачу. Сжала сердце, на своем настояла. Нашли ему зрячую женщину, только они с ней всего полгода прожили.

С годами загрустил он, выпивать начал, а тут еще закрыли фабрику для слепых. Но он подрабатывал – сетки вязал. Какой же он был добрый, Роночка, – казачка покачалась из стороны в сторону, – все его любили. Мы в трехэтажном доме живем, так он цветник во дворе каждое лето для всех сажал, за цветами ухаживал, поливал, лавочки смастерил. Никому слова плохого не сказал. Безотказный. Мужики-выпивохи угощали его, а ему же нельзя – приступы. Скорая в сумасшедший дом отвезет за город, а я больная, здоровая еду к нему. Они же там голодают.

– Помилуй нас, Господи, помоги страждущим, – снова принялась за молитву Рона.

– Да как же можно не кормить убогих? Баланду им дадут какую-то и по кусочку хлеба, а они хлебушка просят. Голодные. Сергею еду привезу, а в столовой обед ему не хотят давать – тебя мать покормила, а он товарищей хотел подкормить. Ой, сердце не выдерживает, – быстро задышала Вера, – но мне выговориться нужно, а то разорвет изнутри.

В какой-то момент Софье захотелось уйти, эта плачущая тетка с ее откровениями стала ей противна. Как она могла, зачем запретила сыну жениться, может быть, и погубила его этим… Но вот она рассказала о его цветнике, о сумасшедшем доме, и Софье снова стало ее жаль.

– Тяжко ему было в конце, – уже слегка осипшим голосом продолжала казачка, – две операции по урологии не помогли. Мучился. А всё обо мне волновался – как одна живу, кто мне помогает. Из больницы от него домой приду – смотрю на свою квартиру большую, богатую, ну и зачем она мне одной. Всю жизнь волновалась, что с Сережей после моей смерти будет, кто досмотрит его, чтоб не обидели его люди, он такой доверчивый был. С родственниками договорилась заранее, чтобы, когда умру, сестра с племянниками за квартиру Сережу досмотрели.

Какое-то время все молчали. Казачка о чем-то на время задумалась. Сзади в монастыре на колокольне звякнули колокола. Машины по дороге совсем перестали ездить, в домах на другой стороне улицы меньше стало освещенных окон. Софье давно пора было возвращаться домой, с собакой нужно было погулять.

– Рона, – Вера будто проснулась, глаза у нее заблестели от возбуждения, – помолись о моем сыне! Пусть хотя бы у Господа будет ему хорошо!

– Ты, Верочка, не сомневайся, – покачала головой Рона, – о таких, как твой сын, у меня особо крепкие молитвы. Инвалиды, убогонькие… как ты говоришь, ведь я и сама такая. Знаю, как тяжко не видеть света белого, как люди бывают жестоки к слепым, даже к детям. Буду молиться об упокоении раба Божьего Сергея, и ты молись, не смей руки опускать. Только Господь нам судья. Кайся в грехах. И я о тебе помолюсь Господу нашему Иисусу Христу и Матери Его Пресвятой Богородице. Она уж точно поймет тебя и пожалеет. Сама Пречистая хоронила Сына, кто, как не Она, поймет, каково тебе сейчас. И Сереженьку твоего Она пожалеет.

– Тяжело как, Рона, извелась я вся, ни спать спокойно, ни есть не могу. Смотрю на Сережин портрет и мучаю себя. Женился бы он, как хотел, внучка бы у меня сейчас была и невестка. Девочку бы вырастила – родной бы стала. Всё понимаю. А изменить ничего нельзя. В станице у нас говорили – локти будешь кусать. Кусаю… Мне бабушка пеняла – гордая ты! Наплачешься. – Казачка выпрямила спину, отбросила за плечо тяжелые волосы, несмотря на слезы, лицо ее не опухло, а осталось красивым, белым, как у античной статуи, глаза, темные, теплые, большие, как сливы, в густых ресницах, обрамленные сверху черными бровями, в полутьме блестели.

«Прямо шолоховская Аксинья, – с восхищением подумала Софья – красавица, а так несчастна».

Вера вдруг пристально посмотрела на Софью:

– Как зовут тебя, девушка?

– Софья.

– А дети у тебя есть?

– Нет.

– Хорошее имя, София, – одобрила Рона. – София – так Премудрость Божию называют.

– Ты слушай меня, девочка, – казачка повела плечами, подняла гордую голову, – родишь ребенка, вспомни меня, когда воспитывать будешь и судьбу его захочешь решать. Смотри внимательно на мои слезы. Нечем мне хвастаться, дуре старой. С молитвы нужно было жизнь начинать, а я ею заканчиваю. Время такое было, что даже церкви в станице не было, а бабушку верующую не слушала, хорошо хоть крестили меня младенцем. А у тебя может жизнь нормальной быть.

«Если бы рассказать этой женщине, какая “нормальная” у меня жизнь», – с горечью подумала Софья, но не смогла говорить, не захотела.

– А ты не думай о том, что случилось у тебя в жизни раньше, – будто прочитала ее мысли казачка, Софья даже вздрогнула от ее слов, – рожай детей, если получится, и побольше. Ничего важнее детей в этом мире нет! Могла бы, сейчас бы родила.

– Мне пора, до свиданья, – поднялась Софья, поправляя в пакете хлеб, – спасибо, приятно было познакомиться, – пятилась она по тротуару.

– До свиданья, – кивнула Вера.

– Ты приходи ко мне, – улыбнулась Рона, – буду ждать тебя, раба Божья София. Не сомневайся, войди в монастырский храм, поставь свечу.

Софья автоматически покивала в ответ, хотя сама не знала, зайдет ли на территорию монастыря или нечего ей там делать.

В квартире приятно пахло едой. Соседка жарила на кухне оладьи.

– Там батон? – кивнула старушка на пакет в руках Софьи. – Сейчас деньги принесу, – начала она вытирать руки о передник.

– Ольга Петровна, не нужно денег, вы постоянно меня чем-то подкармливаете.

– Бабушка Оля… сколько раз прошу тебя, Сонечка, не нужно по отчеству, – поправила ее старушка. – Тогда, деточка, будем оладики кушать, с чаем, у меня еще и мед остался.

– Я, в общем-то, не голодная, – присела на табурет у своего стола Софья, – но очень устала, день получился длинный, засыпаю. А мне еще с Рексом погулять нужно.

– Подождет твой Рекс. – Бабушка уже налила чай в чашки и торжественно поставила банку с медом посреди стола. – Присаживайся! Прямо сердце болит на тебя смотреть, худющая, бледная. В тебе хоть пятьдесят килограмм веса есть?

– Есть, – виновато улыбнулась Софья, – вешу почти пятьдесят четыре кило.

– Тоже мне вес, – возмутилась старушка, намазывая желтым медом круглый оладик, попробовала его и одобрила, – ешь, хорошие получились. Может, со сметаной хочешь?

И хоть Софья не ответила, бабушка из холодильника принесла сметану. Оладьи правда оказались вкусные, но чай долго не остывал. Соседка уже успела рассказать все свои нехитрые новости: что ей приснился ночью покойный муж – это к перемене погоды покойники снятся, как она долго не засыпала, а среди ночи проснулась и не могла снова заснуть, днем же кто-то из соседей снова противно сверлил дрелью, племянница позвонила, жара замучила, к вечеру кружилась голова, а вот сейчас, когда стало прохладней, даже смогла у плиты готовить…

На тарелке осталось несколько оладиков, съесть их у обеих женщин не хватило сил, а вот остывший чай Софья допивала с удовольствием, небольшими глотками.

– Эти ждут моей смерти, – кивнула старушка на заброшенный пыльный стол – третий на кухне, – две комнаты купили, не станет меня – мои родственники комнаты сразу им продадут. Но пока я жива, Сонечка, не волнуйся, никуда отсюда не уеду, как бы меня ни уговаривали. Таганка – мой район, выросла здесь, всю жизнь прожила, никуда отсюда не перееду. Ишь, мода пошла – коммуналки скупать, большие квартиры делать. В доме почти не осталось старых жильцов.

– Спасибо, что сдали комнату нам с Рексом, с большой собакой проблема найти жилье.

– Да он хорошая собака, умная, не гавкучая. Ты уже иди, погуляй с ним. Заждался, верно, тебя.

– Бабушка Оля, простите, я никогда не спрашивала, – пошла к раковине и начала мыть чашки Софья. – А дети у вас с мужем были? Простите, что спрашиваю.