Ирина Ордынская – С Матронушкой. Роман-притча (страница 6)

– Я посплю, ты охраняй меня, как всегда.

Настоящий сон в жару не приходил, навалилась духота тяжелой полудремой, через полчаса кофточка и брюки стали мокрыми от пота, пришлось подняться, открыть форточку и закрыть портьеры, но всё равно только после душа стало легче.

Рекс выпросил кусочек колбасы одного из бутербродов, когда Софья, голодная с самого утра, решила всё-таки перекусить.

– Больше не дам, – она строго посмотрела на пса, который печальными полными надежды глазами уставился на очередной бутерброд, – тебе вредно.

Обиженный пес ушел к себе на коврик.

Последнее время, думала она, существование было вполне сносным, постепенно появлялась привычка к покою, даже научилась раздеваться перед сном. Ну зачем, почему приключилась эта ненужная беременность? Зачем уж так без передышки издевалась над нею судьба? Снова стало грустно и больно. Софья сжала кулаки так, что ногти врезались в ладони, ей страстно захотелось, чтобы привязавшаяся, чужая, зародившаяся в ней жизнь исчезла без следа, оставила ее в покое. Конечно, другого выбора не было – нужно было делать аборт. Она не сомневалась в правильности решения.

Бутерброды закончились, она смахнула на руку крошки со стола и доела их. Вдруг ей вспомнилась мама, вернее, подумалось, что никогда не удается достать из памяти ее образ. Представить – стройная мама была или полная, высокая или нет. Хотя Софье было почти одиннадцать лет, когда мать умерла, но почему-то внешность ее не запомнилась. Несколько фотографий, которые Софья взяла, когда ее забирал к себе отец, теперь были потеряны навсегда. Она забыла о маме всё, словно мозг стер, выжег любимый когда-то образ. Как мама могла бросить дочь одну в этом мире? Почему не остановило ее материнское сердце, не заставило жить от одной мысли, что ребенок погибнет без нее? Значит, мать в тот момент забыла о дочери, о ее существовании, о том, что они когда-то были одно целое и она выносила, родила маленькую девочку. Это отвратительное предательство, казалось, невозможно было простить.

Софья заметила, что у нее слегка дрожат руки – разыгрались нервы, но плакать она давно разучилась, может быть, потому, что в слезах есть нужда, когда их можно кому-то показывать, иначе они бессмысленны. И никак не понять было – как же природа, вечная и мудрая, не почувствовала, что нельзя такому беспощадно одинокому человеку, как она, рожать ребенка. У нее самой не было сомнений: ее сломанная, иссушенная душа не могла вынести ответственности за ребенка, не могла дать ему в достатке любовь. Ей хотелось невозможного – немедленно остановить, прервать беременность, сразу, без унизительной операции. Одна мысль, что нужно пролить кровь, испытать боль, начинала сводить ее с ума.

Ближе к вечеру, когда в окно наконец начал дуть прохладный ветер и за стеклами облака сначала пожелтели, потом потемнели, в дверь комнаты постучали.

– Да, – отозвалась Софья.

В приоткрытую дверь заглянула ветхая соседка-старушка:

– Сонечка, ты в магазин не сходишь? У меня хлеб почти кончился, на завтрак не хватит.

– Сейчас схожу, бабушка Оля. А мы с тобой погуляем позже, – прикрикнула она на обрадовавшегося Рекса, готового выскочить в коридор.

Обиженный пес снова лег.

Из магазина с хлебом в пакете Софья шла снова мимо монастыря, уже закрытого для паломников, у арки рядом с тротуаром, сидя на большом одеяле, о чем-то говорили две женщины – богомолка в черном платье и светлом платке утешала плакавшую пожилую, но достаточно симпатичную даму в ярком платье. У монастыря всегда много собиралось попрошаек, их Софья видела часто, но женщины не были похожи на нищенок. Она пошла медленно и какое-то время рассматривала необычных собеседниц. Что-то тронуло ее в неизвестном горе плакавшей дамы, позволившей ей забыть о проходивших мимо людях, и в той нежности, с которой богомолка обнимала несчастную женщину. Неожиданно они обе, заметив Софью, замолчали и стали внимательно рассматривать ее. К этому моменту Софья уже поравнялась с ними, и богомолка в темных очках вдруг ласково улыбнулась:

– Здравствуй, милая! Посиди с нами.

Вторая женщина тоже сквозь слезы начала улыбаться.

Софья опешила, даже оглянулась, может, говорят кому-нибудь другому. Нет, полутемная улица была пуста. Нет-нет-нет – покрутила она резко головой в ответ на их предложение и, больше не смотря на женщин, быстро пошла, но почему-то не домой, а пройдя по длинному тротуару у дороги и мимо шлагбаума, оказалась у входа в монастырь, где сегодня уже была. Ворота были закрыты, она подняла голову и прочитала фразу сверху на арке – «…моли Бога о нас».

«Я всё равно сделаю аборт! – решительно обратилась она мысленно к кому-то неведомому в пространстве, но с полной уверенностью, что этот кто-то ее слышит. – Я не изменю решение никогда! Посмотри, у меня руки дрожат, – протянула она руки к воротам обители. – Не нужно требовать от меня слишком много. Сколько можно испытывать меня? Кому моя жизнь может быть по силам?

Меня оставила мать, умерла, когда мне не было и одиннадцати лет. Что я понимала? Ничего, ничего не могла, даже плакать боялась. Отец увел меня к себе домой, к женщине, которой я была не нужна. Там было страшно, мне пришлось научиться молчать. Отец не знал, что со мной делать, он меня не знал, не воспитывал. Тогда я начала читать книги, у него была большая библиотека – с утра до вечера читала. А потом он заболел, мучился, страшно умирал, долго. Мне едва исполнилось шестнадцать лет. Снова похороны.

Она обвинила меня, что я украла деньги. Клянусь тебе, ничего не брала, ни копейки. Она сдала меня в милицию, они требовали вернуть деньги. Потом она выбросила мои вещи. Я ушла. Хорошо, что встретила Рекса – его тоже кто-то выкинул. Он моя семья. Единственная.

Послушай, – она прислонилась к воротам, – я тебе расскажу, хотя сама стараюсь забыть. Зимой в старой, брошенной палатке у озера было очень холодно, лето быстро кончилось, туристы разъехались по домам, мы с Рексом страшно мерзли. Он спасал меня, грел своим теплом. Потом, когда начались настоящие морозы, нашла пустую дачу, поселились там, старалась – аккуратно убирала. Когда хозяева приезжали, мы с Рексом уходили. Они даже еду нам иногда оставляли. Тогда если бомж хорошо себя вел, с ним мирились, он вроде охранника жил, чтобы другие бродяги дачу не обворовали и не сожгли. Иногда мы с Рексом приезжали в Москву милостыню просить, нам подавали, собаку жалели больше, чем меня. Рекс защищал, чтобы деньги не отбирали другие бомжи. Я так его люблю, он лучше всех людей.

У меня нет сил, ты пойми, у меня не должно быть детей! Я умру от страха за них. Не требуй от меня материнства, отпусти, дай только покоя, хватит боли. Пойми, это мука, забери этого ребенка себе… Ну какая из меня мать? Давай договоримся. Я согласна на пустоту, ничего не попрошу, только не чувствовать больше боли!»

Софья оттолкнулась от закрытой двери и вдруг почувствовала, что глаза у нее мокрые. «Надо же, слезы», – удивилась она.

Когда Софья вновь вернулась к арке у дороги, женщины, сидевшие на одеяле, снова ей заулыбались, она медленно, приставным шагами подошла немного ближе к ним. Богомолка одобрительно покивала головой, Софья сделала еще несколько шагов и, уже не глядя на добрых женщин, наконец подошла вплотную к ним.

– Милая, посиди с нами. – Женщина в темном платье и белом платке показала на свободное место рядом с собой. – Отдохни немного, ишь, какая ты худенькая, бледная, воздух сегодня вечером чистый, полезно подышать.

Неожиданно для себя самой Софья не испугалась незнакомых людей, как случалось с ней обычно, и присела на краешек одеяла. Богомолка попыталась поправить длинные без челки темные волосы Софьи, которые, спадая длинными прядями, закрывали часть ее лица, а стоило ей опустить голову – полностью всё лицо. Может быть, женщина захотела прикоснуться к ней. Но Софья не позволила тронуть себя, резко отодвинулась в сторону. Богомолка не обиделась, улыбнулась еще радушнее:

– Посидим, поговорим о женском счастье и горе. Вера вот приехала к нам в гости с Дона, о сыне своем рассказывает, хороший был парень, добрый, светлый. Недавно забрал его Господь.

Вера, красавица-казачка – белолицая, моложавая, почти без морщин, с копной густых черных волос, явно знала себе цену. Но гордый взгляд казачки как-то сразу потух, стоило молитвеннице упомянуть о смерти ее сына.

– Так вот я говорю, он был такой ласковый, – продолжила Вера, наверно, давно начатый рассказ, – как он любил меня. Бывало, приезжаю к нему в интернат, а он голос только мой услышит, сбежит по лестнице, обнимает: «Мамочка, ты у меня самая красивая, самая лучшая. Все об этом говорят». Когда интернат закончил, на фабрику для слепых устроился. Первое время провожала его, потом выучил он дорогу, бывало, изведусь, пока он вернется после смены домой, понимаете, у него еще и падучая была. Это сейчас мобильные телефоны, а тогда сердце не на месте, переживаю, я ведь и сама работала, некому его встречать.

Муж к тому времени умер, туберкулез у него был, зачах. Каждый день беда, как за сыночка переживала, на десять минут позже придет домой, а меня уже трясет всю. Боялась, что с ним приступ случится. Сколько раз забирала его скорая из трамвая или с остановки. Бедный мой Сереженька, – склонилась она к коленям молитвенницы, которая обняла ее своими пухленькими ручками и зашептала молитву, подняв голову к небу.