Ирина Ордынская – С Матронушкой. Роман-притча (страница 8)

– Деточка, ничего, уже отболело. Выкидыш был, не выносила, после войны тяжело работала, не сохранила. Если бы у меня дети были, разве я так бы жила. У меня внуки выросли бы уже, наверно, почти твои ровесники. Сонечка, ты пока не понимаешь, но страшнее одиночества в старости ничего нет. Не стало мужа, и ведь никому я не нужна, у сестры и племянников своя жизнь. Замуж тебе пора, Сонечка.

– Не нужен мне никто!

– Ах, какая ты еще глупая. Вроде выросла, а думаешь, как ребенок. Ладно, иди гуляй своего Рекса.

Рекс на длинном поводке в скверике обнюхивал деревья, носился по газону, ожидая, когда они с Софьей отойдут подальше от дороги, и хозяйка отпустит его на свободу – набегаться перед ночью всласть.

Надо же, думала Софья, сегодняшние ее собеседницы как сговорились – пугали ее одиночеством и боготворили детей. Может, и она бы сама боялась остаться одна, если бы у нее случилась обычная жизнь. Но у нее всё наоборот – люди, появляясь рядом, только делали больно. А одиночество приносило покой. Женщины с нежностью говорят о детях. Но она сама, любит ли она детей? Нет, не так, относится ли к ним хоть как-нибудь? Наверное, она забыла совсем об их существовании. Не было у нее никогда маленьких сестер, братьев, племянников, друзей с детьми. Какое могло быть отношение к чужим маленьким людям – никакого, не замечала их, и всё. В одиннадцать лет с наступлением сиротства ей пришлось то ли резко повзрослеть, то ли навсегда остаться ребенком. Какой из этих двух сценариев с ней случился, не понять, такое невозможно узнать, находясь внутри истории, решила Софья.

Несколько раз Софья делала попытку остановить Рекса, но он, почувствовав свободу без поводка, носился, упорно не обращая внимания на ее команды. Только когда в голосе хозяйки прозвучало уже настоящее раздражение, пес неохотно подошел и позволил взять себя на поводок.

Но у дороги Софья повернула не к дому, а к монастырю. Красная обитель, раскрашенная художественным светом, смотрелась красивой, как на картине. Желтыми яркими огнями сияла высокая колокольня, в таком же солнечно-веселом цвете рядом с ней купались купола двух храмов, ряды фонарей на мощной ограде высвечивали из темноты бордовые треугольники, делая крепостную стену загадочной. Церковный городок ночью расцвел, как главное украшение окружающих его кварталов.

У арки по-прежнему сидела богомолка в темном, уже одна, несчастной казачки Веры больше рядом с нею не было. Рона то что-то раскладывала перед собой на одеяле, то вновь брала в руки.

Рекс не хотел стоять на месте, он натягивал поводок, но Софье хотелось рассмотреть, чем занята молитвенница, и она строго прикрикнула на пса, который неохотно выполнил команду – остановился у ее ноги.

Чтобы рассмотреть Рону, пришлось подойти к самому краю тротуара, потом спуститься на дорогу. И только тогда стало понятно: богомолка занята какими-то палочками, шепчет над ними свои молитвы, ломает их с силой, прижимает к себе. Это казалось таким странным, необъяснимым. Софья подумала, что совсем не понимает эту добрую женщину, почему она сидит здесь у монастыря даже ночью, почему так преданно готова молиться о чужих для нее людях? Неужели у нее нет своей жизни, неужели для нее важнее судьба случайно встреченной казачки? Рекс уже зубами тянул поводок, заглядывая Софье в глаза, нужно было идти домой, он был прав.

В квартире было тихо, бабушка Оля уже спала. Уставший Рекс сам без напоминания отправился к себе на подстилку. Софья, не разбирая диван и не раздевшись, взбив подушку, сразу легла, но сон не приходил. Воспоминания об ее импровизированной исповеди у ворот монастыря крутились в голове, потом слова Роны о том, что нужно поставить свечку. О чем ставить свечку? Ей всегда казалось, что свечки обычно ставят в благодарность кому-нибудь за что-то очень важное. И она вспомнила, нашла в памяти человека, который, по ее мнению, достоин был такой огненной признательности. Целый год она жила на улице, начала привыкать к бездомному состоянию, научилась не говорить с людьми, прятаться в минуты страха, да и опасность чувствовала не хуже Рекса, нюхом, спиной – обостренной интуицией. Только воспоминания об отцовской библиотеке оставались связью с обычным человеческим миром.

Однажды летом нашла институт, где учили людей делать те самые книги, которые даже в бездомье она умудрялась находить и читать. Этот институт был для нее мечтой нормальной жизни, когда еще не умер отец. Она пришла в институт потому, что стала бояться: еще немного – и от ее души из-за жизни на улице ничего не останется.

Во дворе института Владимир подошел к ней сам, безошибочно почувствовав, что ей нужна помощь. Потребовал – говори! Рассказывай! Она запаниковала, сначала думала убежать, но он был такой красивый, как витязь из русской сказки. Стать, аккуратная бородка, светлые глаза, красивое лицо. Софья сама не поняла, как ему доверилась – рассказала всё – о сиротстве, жизни на улице, холоде, голоде, как однажды били бомжи и удары на себя старался принимать Рекс.

Оказалось, что у «витязя» есть любимая семья – дочь и жена, он преподаватель, кандидат наук, редактор известного журнала. Что ему, казалось, было до ее одиночества и беды? Она и за сочувствие могла его бесконечно благодарить, но он сразу взял ее в оборот. Через неделю Софья жила в общежитии, как сотрудница института, волшебник пристроил ее на кафедру секретарем, а через год снова началась нормальная жизнь – экзамены по общему образованию экстерном, поступление в вуз, учеба, профессия, работа редактором. Как бы она могла сейчас постоянно говорить ему спасибо и верить, как отцу. Он дал бы ей самый верный совет с беременностью, и Софья бы его послушалась беспрекословно. Но, наверное, в ее жизни не вся череда потерь была исчерпана. Софья еще училась в институте, когда неожиданно, невозможно внезапно умер Владимир. В вагоне метро его настиг сердечный приступ, слишком горячее сердце, болевшее за окружающих людей и несовершенный мир, не выдержало.

Софья четко вспомнила, что Владимир был православным, несколько раз предлагал ей пойти с ним в церковь, но она находила повод, чтобы этого избежать. И вот теперь она поняла: Рона права, ей нужно зайти в монастырь, ей есть кого благодарить в церкви у икон – Владимира. Может быть, подумала она совсем невероятное, он сможет снова ей как-нибудь помочь, дать какой-то знак, что ли.

Глава 3

Две недели, данные Евгению врачом на размышление, таяли быстро. Обычная жизнь – работа, дом, вечеринки с друзьями – теперь вызывала в его душе яркий отклик. Любое действие становилось важным, любая мелочь – значимой. Никто не знал о болезни, это давало ему спокойствие, время на то, чтобы обдумать, как себя вести, если тайное станет явным. Даже случавшиеся споры, даже откровенная грубость людей больше не приносили прежних обид, перестали восприниматься остро. Прощать стало легко, вещи, раньше считавшиеся глобальными, суперважными, начали казаться незначительными.

Время шло, но главный для себя вопрос Евгений так и не мог решить. Стоило ли ему соглашаться на операцию? Начать исступленно бороться с болезнью, сделав смыслом жизни здоровье. Животный страх перед смертью всегда имел для него отвратительный налет трусости, коренившейся в эгоизме. До такого опускаться не хотелось, но и достойно умереть вовсе не значило бессильно плыть по течению. Предположим, он вступит в страшную затяжную борьбу, потратит на нее все наличные силы, ну и что? Выиграет уже другой человек – измотанный, измучивший родных и всех, кто окажется рядом. Проиграет тоже другой – ослабленный, теряющий привычный образ, испуганный предстоящей развязкой. Самое же главное, что не давало ему покоя, – для чего нужно во что бы то ни стало выжить? Борьба должна была стоить того, чтобы за нее пришлось умереть. Вернее, не смерть или здоровье имели право стать смыслом жизни. Только захватывавшая всё существование цель могла обеспечить силы на долгое сражение.

Евгений понимал, как ожесточенно бьется с болезнью мама, ради детей – ради них с братом. Одержимые талантом люди полуживые готовы отдаваться работе. Некоторых держат на земле высокие мечты. А у него не было ответа на вопрос: лично ему для чего нужна жизнь? Евгений всегда не любил разговоры о высоких материях, но тут его мучили именно философские рассуждения о смысле существования. Ему точно нужно было знать: для чего вообще дана человеку жизнь? Без ответа на этот важнейший вопрос двигаться дальше не получалось.

В клинику на встречу с доктором Евгению пришлось всё-таки пойти через неделю, после того как позвонила медсестра, сообщив время приема. Но перед встречей с доктором он вдруг почувствовал: врач ему неприятен, непонятно почему, ничем симпатичный эскулап его не обидел, напротив, до этого момента всячески старался помочь.

– Здравствуйте, проходите. Как себя чувствуете? Жалобы есть? – Врач доброжелательно засыпал Евгения вопросами.

– Здравствуйте, Юрий Сергеевич. Жалоб нет, никаких. Разве что плохо сплю.

– Я назначу успокоительный препарат. И перед операцией нужно еще сдать дополнительно анализы. – Врач потянулся к бланкам.

– Доктор, – остановил его Евгений, – а были случаи, что люди отказывались от операции?