Ирина Ордынская – С Матронушкой. Роман-притча (страница 4)

Вернувшись в машину, он поехал от центра к окраинам, случайный скучный спальный район с одинаковыми домами освещался плохо, давно спал, на пустых улицах не гуляли люди, только пронзительно где-то в глубине кварталов монотонно сигналила, громко призывая хозяина, обиженная кем-то машина. Тот, наверное, спал и не слышал страдалицу, зато сработавшая охранная сигнализация точно тревожила соседей, пожалел людей Евгений.

Он уже подъезжал к дому, когда на Таганской улице его внимание привлек, занимавший целый квартал, раскрашенный цветными прожекторами монастырь – красные, как у Кремля, русской архитектуры стены с нарядной белой отделкой, за ними крыши храмов и колокольня. Евгений подумал, что странно – живет рядом, от его дома монастырь в десяти минутах ходьбы, а он никогда особенно не всматривался в эти красивые старинные постройки. Поставив машину у подъезда, он вернулся к обители пешком.

От дороги монастырскую стену отделял палисад, в котором среди деревьев и клумб стоял старинный отреставрированный симпатичный дом. Закрытый шлагбаум у этого небольшого скверика отгораживал въезд к воротам обители. Никто это место не охранял, и Евгений спокойно подошел к огромной арке-входу в стене с двумя лепестками кованных железных ворот, которые были на замке, как и небольшая калитка рядом с ними. Высоко над воротами на полукруглой арке белые слова на голубой ленте призывали какую-то старицу молить Бога о людях.

Красная кирпичная стена поднималась высоко и уходила вдаль к перпендикулярной улице. Евгений пошел вдоль стены, но оказалось, что пройти дальше было нельзя, в конце тротуара у дороги высилась еще одна арка – сверху красная, внизу белая, закрытая ажурными прозрачными собранными из завитушек воротами. От арки направо и налево уходила невысокая железная изгородь с острыми прутьями сверху. Неожиданно он услышал, что с другой стороны у ворот, несмотря на позднее время, разговаривают какие-то люди.

Пришлось возвращаться к шлагбауму, чтобы пройти вдоль дороги по узкому тротуару у палисада, ему захотелось рассмотреть фасад красивой арки и узнать, кто сидит ночью у монастыря.

На асфальте вплотную у ворот, висящих на мощных кирпичных в белой штукатурке тумбах-основаниях арки, на расстеленном прямо на тротуаре толстом ватном одеяле сидели несколько человек. Они окружали немолодую плотную женщину в темном платье в горошек, на плечах у нее лежал белый платок, черные густые достаточно короткие волосы, аккуратно зачесанные на две стороны от пробора посредине головы, от пота намокли. Поправляя очки с затемненными стеклами, она с улыбкой подняла голову. Он почему-то подумал, что это, наверное, монахиня. Рассматривая его, замолчала и остальная компания – молодая женщина с девочкой лет пяти, которая лежала, прислонившись головой к коленям матери, и парень лет тридцати в потрепанной, грязной одежде, сидевший не на одеяле, а прямо на асфальте.

– Здравствуйте, – «монашка» продолжала улыбаться, – присаживайтесь к нам, – доброжелательно пригласила она.

– Спасибо, постою, – облокотился о белую тумбу Евгений, – красивый монастырь, – кивнул он на строения за своей спиной.

– Покровский монастырь! – оживился парень бомжеватого вида. – По мне, лучшее место в Москве. Как попал в Москву, так сюда часто прихожу. Люди сюда к старице идут, не жадничают, хорошо подают. Мне сразу ребята сказали – Славка, худо будет, иди в Покровский.

– Тебе, Слава, наверное, трудно без дома. Не сладко на улице жить? – сочувственно вздохнула молодая женщина. – Сейчас тепло. А зимой-то холодно.

– Тебя как называть? – без церемоний спросил ее оборванец.

– Я Надя, а это моя доча – Томочка. Мы из Владимирской области, к благотворителям приехали, за помощью. Стыдно к незнакомым людям ночью идти, вот посидим здесь, утром помолимся старице в монастыре, даст Господь, помогут добрые люди.

«Монашка» погладила женщину по руке:

– Господь милостив, нужно только просить Его, молиться от всего сердца.

Бомж Славка поерзал, устраиваясь удобнее, прислонился к железным воротам.

– Ты, Надя, не думай… мне жить можно. Сейчас летом на пустыре у нас даже землянки есть, суп на костре варим, песни поем. Река рядом – моемся. Курорт! – рассмеялся он, похлопав в ладоши чумазыми руками с полосками грязи под ногтями. – Зимой холодно, но главное, теплое место найти, из метро гонят, но чердаки есть теплые, а можно и в подъезде, но граждане злые бывают – и в морозы выгоняют.

– Прости, – замялась Надя, – а как ты на улице оказался?

– Да ты не переживай, – снова солнечно улыбнулся Славка, – это ничего, живу себе. Детдомовский я. Ты вот из Владимирской области, а я из Костромской. Еще малым сюда сбежал, за дальнобойщиками увязался. Времена-то какие были, в детдоме жрать было нечего, тетки там работали хорошие, не воровали, иногда для нас и свое с огородов приносили. Суп – одна вода, хлеба и того не хватало. Одежка вся износилась, а новой не давали, с обувью так просто беда, ноги выросли, а носить нечего. Не поверишь, по очереди в школу зимой ходили – было так, что одни сапоги на троих. – Он продолжал улыбаться, а у Нади уже слезы выступили на глазах (Евгений же с нежностью вспомнил маму). – А потом уж, когда совсем стало плохо, даже на дрова денег детдом не получил, с горя директор наша стала посылать пацанов на трассу – у водителей побираться. Так с ребятами я в Москву и подался.

– Господи, – Надя вытерла слезы, – жизнь у тебя какая. А я всё на свою жалуюсь. Я бы терпела, только Томочку жалко.

Томочке надоели серьезные разговоры взрослых, она поднялась и направилась к цветнику, рассматривать его из-за ограды.

– Далеко не уходи, – строго приказала Надежда дочери.

– Я только цветочки посмотрю. – Девочка через дыру между прутьями притянула к себе соцветие небольших красных роз.

Евгению в какой-то момент тоже захотелось уйти от этих печальных разговоров, ему подумалось, что на сегодня ему и своего горя достаточно, но какое-то неясное, ноющее в груди чувство остановило его, когда он посмотрел на трогающую цветы Томочку.

– Ты присядь, – похлопала своей пухленькой маленькой ладошкой по одеялу «монашка», приглашая его присесть, – день долгим, трудным был, устал ведь.

Он не возмутился почему-то обращению на «ты» от незнакомого человека и, почувствовав вдруг острую усталость, обессиленный сел на краешек одеяла.

– Вы монахиня? – обратился он к доброй женщине в темном.

– Нет, – улыбнулась она, – молитвенница. За людей молюсь Господу. Хочешь, о тебе помолюсь?

– Не знаю… – смутился он, раньше о нем молилась только мама, а тут незнакомая женщина, которая ничего о нем не знает. – Не стоит, – решил он и сразу засомневался, можно ли отказываться от такого, – не знаю… Я крещенный, – добавил смущенно, уж совсем непонятно зачем, и, опустив голову, выдохнул: – Мама обо мне молится.

– Говорят, материнская молитва самая сильная, – закивала Надежда, – я о Томочке каждый день утром и вечером молюсь.

– Ты умница, – погладила ее по плечам и голове молитвенница, – Господь услышит тебя, помилует вас с дочкой.

Надя перехватила руку, приласкавшую ее, поцеловала.

– Как мне трудно иногда бывает, матушка, а падать духом нельзя – ребенок. У меня ведь диабет, я инвалид, – заплакала она, поглядывая, чтобы дочь не видела ее слез. – С мужем по командировкам всё время ездили, своего дома никогда не было. А потом бросил меня в чужом городе с Томочкой одну, ей три года не было. Мы живем в сарае, зимой стены промерзают, хорошо, электричество есть, сосед из кирпичей обогреватель сделал, докрасна кирпичи накаляются, а всё равно холодно.

– Эх… – не выдержав, махнул рукой Славка, – что за жизнь! Ладно мы…

Евгений вдруг забыл на время о себе, так ярко представилась ему рассказанная несчастной женщиной картина.

– Терплю, молюсь, – вытерла она слезы, – но этой зимой начало во мне что-то ломаться. Перед Новым годом Томочка захотела написать письмо Деду Морозу, она начинает уже писать и читать, в следующем году в школу, занимаемся с ней. И знаете, что она попросила в подарок? – Слезы снова потекли у Надежды по щекам. – Килограмм докторской колбасы. Ух, эта проклятая жизнь впроголодь.

– Иди я помолюсь о тебе, – обняла молитвенница плачущую Надежду, та склонилась над ее коленями.

Над склоненной головой Нади полетела к Богу молитва, голову осенило крестное знамение, совершённое пухленькой рукой, повисшей над ее печалью.

– Я верю в Бога. Другой надежды у меня нет, – подняла Надя заплаканное лицо и перекрестилась на монастырь, – а сюда к блаженной, говорят, многие приходят с последней надеждой.

– Так и есть, – подтвердил бомж, – это я тебе говорю. Здесь кто к мощам и иконам приложится, тому Господь поможет. Ты, Надежда, даже не сомневайся! Я тут насмотрелся, выздоравливают люди и от горя спасаются.

– В общем, после этой «колбасы» в письме Деду Морозу я поняла, что нужно что-то делать. В следующем году ей в школу, а у меня денег нет совсем. Ее в школу собрать нужно, стол купить. В общем, добрые люди надоумили, адресок дали, написала письмо в Москву в фонд, приезжали они к нам, посмотрели, как мы живем, теперь нашли деньги, обещают нам комнату в городке нашем купить. Написали мне, что уже и документы готовят. Вот приехали мы, а незнакомых людей беспокоить ночью стыдно. Не гордые, переждем ночь, помолимся. – Она, как ребенок, взяла молитвенницу за руку. – Спасибо тебе. А я даже и не спросила, как зовут тебя?