Ирина Ордынская – С Матронушкой. Роман-притча (страница 3)

– Женя, – мама неожиданно остановила его, когда он готов был открыть дверь, чтобы идти к машине и уехать, всмотрелась в сына, обнимающего пакет, в котором стояла банка малосольных огурцов, – ты ничего не рассказал о себе… Как твои дела? Мы всё о себе да о себе… – говорила с паузами, уже давно если начинала нервничать, то не могла преодолеть одышку. – У тебя всё хорошо? Я целый день думаю, что глаза у тебя печальные… Ты ничего от меня не скрываешь?

На секунду Евгению показалось, что сейчас прорвет его печаль, и он, как в детстве, уткнется в мамино плечо и выдохнет правду: мама, диагноз – рак, как жить, что делать – рак. Но он только сильнее сжал в руках пакет с банкой.

Выручил брат, неожиданно появившийся в прихожей, сияющий, наперевес с гитарой, за которой вился шнур.

– Пока! Я тебе напишу смс, какая «примочка» нужна. – Он поиграл, извлек из гитары несколько пищащих звуков.

– Паша, тише! – Мама зажала уши руками.

– Маму береги, – кивнул ему Евгений. – Ладно, куплю я тебе «примочку».

На площадке он стал на ступеньку лестницы, но почему-то в последний момент оглянулся и увидел, как мама торопливо крестила его, губы ее шевелились, она что-то шептала. И готов был поспорить, что это была молитва. Он повернулся к ней лицом, мама размашисто перекрестила его снова. Нужно было уходить, бегом по лестнице в обнимку с огурцами, с полным осознанием, что как это ни страшно, но когда-нибудь нужно будет рассказать родным о своей болезни.

Приехав домой, Евгений попытался вести себя как обычно – принял душ, посмотрел новости в интернете, узнав главное, что все боятся возвращения в Москву дыма лесных пожаров, разобрал постель, даже выключил свет, но не смог себя заставить лечь в кровать. За открытыми окнами и дверью балкона город не спал, шумели вдалеке проезжающие по улице машины, свистел притормаживающий троллейбус; в соседнем дворе полуночники пели под гитару, какую песню, было не разобрать, но чья-то рука била по звеневшим струнам. Он вернулся к компьютеру и долго читал в интернете всё, что смог найти о своей болезни, это было отвратительно, муторно, мучительно. Невозможным казалось, что внутри него растет эта опухоль, его собственный организм растит ее, готовясь его убить.

Евгений усилием воли приказал себе не смотреть фото, связанные с раком почки, выключил компьютер, лег в постель. Но мысли назойливо лезли в голову. Почему? Почему именно его нормальная жизнь должна была так непонятно, неожиданно прерваться? До этого можно было строить планы и воплощать их, а теперь всё предрешит болезнь. Стоило ли ему вообще лечиться, мучить свое тело, резать его, терзать отравой, чтобы в конце концов обессиленным умереть? Может, он раньше видел в фильмах, как там делали придуманные герои – смертельно больные люди, бросить всё и пусть недолго, но пожить в свое удовольствие? А боль? Он совсем забыл о ней. Рак – это боль. Боль ему всегда было трудно терпеть. Можно ли выдержать боль от рака? Или он сломается. Будет молить о пощаде. Но кого молить о пощаде? Кого?

Сон не приходил, от беспокойства становилось только хуже, больше в квартире невозможно было оставаться. Он быстро оделся. На улице к середине ночи воздух стал прохладней, хотя от камней домов, от асфальта веяло теплом, накопленным за жаркий день. Дымом не пахло. Евгений не включил в машине кондиционер, а открыл все окна и поехал не спеша в центр города.

Москва не думала спать. На Таганской площади огнями светились дома, сияли витрины магазинов, даже закрытых, работали не только ночные клубы, но и многие кафе и рестораны. Ничто не говорило о том, что завтра обычный трудовой день, а не выходной. Веселым и загульным оказалось и Садовое кольцо, машин на нем было чуть ли не больше, чем в дневное время, со стендов на обочинах и плакатов на зданиях подмигивала вездесущая световая реклама; висящие над дорогой перетяжки празднично предлагали всё покупать, посетить, выбрать. Евгений повернул на Тверскую улицу, которая светилась еще больше остальной Москвы, здесь даже деревья и столбы украшали бегущие огоньки гирлянд – вездесущий праздник в этом месте достигал пика. Компании праздной разодетой молодежи заполняли тротуары. Люди говорили громко, и, казалось, все хохотали, перекрикивая грохочущую из окон ресторанов музыку. Какофония звуков небывалого веселья как бы перекликалась с неупорядоченным блеском светового украшения улицы и вызывающе безвкусными нарядами гуляющей по ней толпы.

Девушка в полупрозрачной кофточке и обтягивающих бедра и ноги блестящих лосинах, по-своему истолковав внимательный взгляд Евгения из медленно едущей машины, улыбнулась ему и осторожно, чтобы не сломать высоченные каблуки, спустилась с тротуара на дорогу. Это был простой интерес к симпатичному парню в машине или она хотела продать себя? И то, и другое показалось Евгению отвратительным. Он поехал быстрее, стараясь забыть эту неприятную для него сцену.

Но память немедленно подсунула воспоминание – недавно он узнал, что его знакомый иногда брал к себе домой пожить такую вот девушку с Тверской. В обычной квартире она, без косметики и яркой одежды, казалась серенькой девочкой, усталой и испуганной. Однажды он ждал задержавшегося приятеля, девушка покормила его и рассказала о себе – в поселке где-то на юге России у нее мама и бабушка, огороды с картошкой, печь, что топят углем. Зарабатывать приехала в Москву, зимой торговала овощами на рынке, каждый день с пяти утра, в морозы, не согреться никак, постоянный холод до дрожи, руки, несмотря на перчатки, по локоть в грязи, которую не смоешь, так въелась в кожу, а еще нужно поднимать тяжести – мешки, ящики. Не выдержала, себя, оказалось, продать легче. Как же звали эту девушку? Какое у нее было имя? Точно… Светочка. Беленькая такая. Борщом его вкусным накормила. Может быть, и она сейчас стояла здесь на Тверской.

Он снова притормозил машину уже у Пушкинской площади, тут прогуливалась московская модная молодежь с претензией на особенность. Лица, носы, губы ребят пестрили железками – пирсингом, огромные дыры в ушах, одежда тоже в дырах, разноцветные волосы от синих и красных до черных, как воронье крыло. Одежда от черной рокеров до пестрой новых нетрадиционных любителей жизни, веселья, цветов и легкой любви. Тут не было шумно. Пушкин, склонив голову, молча стоял посреди тихой толпы неформалов. Евгений развернулся и поехал снова по шумной карнавальной Тверской к Кремлевской набережной, ему захотелось немного побыть у реки, в тишине.

Почему всё-таки он остался один – думал Евгений, облокотившись о парапет набережной, рассматривая отражение городских огней и световых украшений моста в черной воде реки, красиво изогнувшегося слева от него. Столько вокруг девушек, он постоянно с кем-то встречался, признавался в любви. Не жадничал, возил к морям. Думал, что женится, когда будет нужно. Ничего не получилось. Вот телефон – он посмотрел на мобильный телефон в своей руке. И что? В нем десяток номеров женщин, которым можно позвонить, чтобы куда-то пойти – хорошо провести время. Эти номера можно было все стереть.

Однажды он потерял телефон и ничего не сделал, чтобы восстановить номера своих подружек. Какая из них перезвонила сама, номер той снова запомнил, а не позвонила – потерялась навсегда. В прошлый раз онколог сказал, чтобы он, когда будут готовы результаты анализов, пришел на прием не один, а с кем-то близким. Тогда Евгений, не задумываясь, сразу решил – пойду один. Но суть в том, честно признался он себе сейчас, что нет у него человека, с которым можно идти к доктору, выслушивать онкологический диагноз. Брат мал, мама больна, а друзья у него всегда были для другой жизни. А собственно, для какой жизни?

Евгений прошелся вдоль реки, дышалось хорошо, было тихо, чуть слышно плескалась внизу вода. Мимо него по дороге быстро проехала красная гоночная машина, взвизгнув на повороте тормозами. Так о чем это он думал… о жизни… Он вздохнул, оглянулся на раскинувшийся в глубине квартала старый монастырь, название которого не знал, недавно обитель начали реставрировать, храмы укутывали строительные леса и маскировочные сетки. Так… его жизнь… теперь стало очевидным, у него, по всему, она обычная столичная. И люди вокруг такие, из этой жизни. Его место еще недавно оставалось среди той толпы на Тверской. Толпы безликой, бездушной, съедающей слабых и беззащитных. Он даже вздрогнул, так до животного отвращения стали противны ему люди, живущие в этом городе. И он был одним из них, значит, стоил свалившейся на него болезни. Кто мог бы взять на себя смелость – его помиловать? Он сам, если оставаться до конца честным, не помиловал бы себя.

Как помиловать человека, который мирится с адом, существующим в этом городе? Евгений вспомнил, как плакала одна знакомая девушка, рассказывая ему, что умер ее друг в 27 лет – тележурналист, работавший в программе криминальных новостей на одном из московских каналов. Корреспонденту постоянно приходилось с полицией выезжать на происшествия, растерзанные люди, убитые дети, драки, поножовщина… Каждый вызов – свежая человеческая кровь. Сначала бессонница, потом депрессия, и сердце у парня не выдержало.

Мегаполис Москва – особенно страшное место, решил Евгений для себя окончательно. Сжимается прессом огромного города вся грязь, что есть в людях, и взрывается. У кого преступлением, бездушием, ненавистью. А у него болезнью.