Ирина Ордынская – С Матронушкой. Роман-притча (страница 2)

Самый высокий из парней начал яростно обливать подруг водой, быстро зачерпывая ее ладонями, девушки попытались его свалить с ног, но парень резво отпрыгнул, и тут его взгляд встретился с взглядом Евгения. Внимание постороннего человека показалось пьяному вызывающим, глаза подростка стали злыми, однако в это время порыв ветра подхватил струи фонтана, окатил брызгами веселую компанию и Евгения и будто смыл возникающий конфликт.

Евгений быстро пошел по аллее парка. «Почему? – кричал он внутри себя. – Почему я? Чем я провинился? Неужели я хуже этих… за что… Я всегда всё делал правильно, школа – никаких репетиторов, денег на них у матери не было, сам поступил в университет. Работаю с первого курса. Маме всегда помогал. Фирму создал сам, никто не поддерживал. С квартирой и машиной всё порешал, работал, если нужно, сутками. За что? Я ничего не успел… Всё только начал… Где я нагрешил? В чем мой грех?» Он повернул к кафе, сел за столик в тени. Недалеко по маленькому озеру две парочки медленно катались на лодках. Официантка в игривом передничке многозначительно ему улыбнулась, видя в нем одинокого симпатичного блондина, с которым можно было пококетничать, но, не заметив ответного интереса, быстро приняла его незамысловатый заказ на свиной шашлык и воду.

Он продолжал себя пытать: «Где ошибся? В чем вина… да такая, что приходится расплачиваться жизнью. Наказание без вины не бывает, не должно быть, так учили, такой давали урок. Справедливость – когда ты честен, не грешишь и тебя не наказывают. Мама просила всегда, чтобы перед важным делом заходил в церковь, ставил свечку. Заходил, ставил. С чистым сердцем это делал, потому что никого не обманывал, не воровал, не обижал. Тогда почему такое случилось со мной? Где справедливость?»

Шашлык оказался сухим, из маленьких кусочков серого мяса с острыми обгорелыми краями, словно даже говяжий, но Евгений его с удовольствием сгрыз, чувствуя, что очень голоден. В конце обеда попросил чашечку кофе, который пах очень приятно, но был обжигающе горячим.

Недалеко от него на пруду новая партия катающихся садилась в лодку – семья с двумя детьми, на которых надели смешные яркие надувные жилеты, дети доверчиво повисали в руках отца, пока он их переносил с причала в лодку.

Евгений вдруг понял, что никогда не был в Москве спокоен. Возможно, решил он, этот город никогда не дает человеку расслабиться. Постоянное напряжение оправдано возможными опасностями. Страшный, резкий, безжалостный город, который сбивает с ног людей сразу, как только они дают слабину. Ему сейчас эти горькие мысли не казались чрезмерными. Он с мазохистским упорством вспоминал людей, которых столичный город «перемолол» и выбросил, – доверчивого однокурсника с Урала, которого ограбили и искалечили, тот уехал домой инвалидом; знакомую, оказавшуюся на панели; другую, у которой бывший муж отнял квартиру.

Одна за другой всплывали в его памяти истории хороших людей, обманутых, обиженных, униженных. Никто в этом городе не помог им, даже просто не пожалел. А сам он… сам? До этого дня хоть раз испытал стыд за этот город? Евгений честно себе ответил, что по-настоящему не обращал внимания на чужие беды. Может, только немного противно было. Ничего нельзя сделать – так он раньше изредка оправдывал себя. Теперь такое оправдание не срабатывало.

«Круговая порука. Круговая порука всеобщего бесчестья. Болезнь, как любая зараза, от разложения, от гниения. Человек – часть организма города, в котором нельзя не умереть, потому что… как тут можно нормально жить?» – Евгений очнулся от вопроса официантки, будет ли он еще что-то заказывать? Он расплатился за обед, дав удивленной девушке столько же денег на чай, сколько стоил сам обед. По дороге к машине он стал корить себя за это, не потому, что ему стало жалко денег – к ним всегда был равнодушен. Казалось глупым, что он будто подкупал судьбу, расплачиваясь чаевыми за свою связь с этим проклятым городом.

Уже в машине Евгений понял, что впервые назвал Москву проклятой. До этого момента он считал, что любил ее, во всяком случае, всегда так говорил. Он подумал, что странное использовал слово, «проклятый», значит, кто-то проклял город. Обиженные люди? Бог? Ему вдруг очень захотелось уехать в родной Заокск к маме. И он решил: а почему бы правда не поехать домой, дорога в два часа не показалась ему далекой. Через полчаса Евгений уже выбрался на МКАД, на котором тоже не было пробок, и рванул по шоссе на юг от Москвы.

Трасса оказалась более загруженной, чем столица, противно чадили фуры, они ехали друг за другом целыми караванами. Это было их время, с юга на север они везли созревшие овощи и фрукты, назад спешили налегке за новой порцией груза. Водители большегрузов торопились, чтобы не сгнили их скоропортящиеся нежные товары, легковые машины казались им ненужной помехой. Евгений немного забылся, объезжая одну за другой вереницы беспокойных грузовиков, которые, двигаясь медленно, умудрялись еще и неторопливо обгонять друг друга.

Наконец он въехал на мост, под которым красиво голубела широкая Ока, на берегах ее желтели полосы чистого песка, за которыми начинались леса. По реке плыли несколько лодок и небольшой теплоход, у берегов купались люди, издалека они казались мелкими букашками. И хоть в машине воздух охлаждал кондиционер, Евгению всё равно захотелось поплавать в прохладной реке, но домой тянуло еще больше, он поехал дальше.

Дверь в квартиру Евгений открыл своим ключом, маме он позвонил по дороге, чтобы не волновать ее неожиданным приездом. Сначала ему показалось, что дома никого нет, телевизор молчал, других звуков тоже не было слышно. Он заглянул в комнату младшего брата Паши, в которой они раньше жили вдвоем. Брата дома не было. А его вещи были разбросаны на двух кроватях, на полу и столе, над всем беспорядком, повешенная на стене, царствовала новая блестящая электрогитара, которую Евгений недавно брату подарил.

В гостиной на диване, не разбирая его, положив под голову маленькую подушку, спала мама. Наверное, она здесь ждала сына, но жара ее сморила. Евгений пошел на цыпочках, сел рядом с диваном на стул. Всмотрелся в родные черты – мама вспотела, ее лицо в морщинах было красноватым, у нее в последнее время постоянно поднималось давление, измотала нервная работа в школе. Сколько он ее ни уговаривал, на пенсию не уходила, работала. «Настоящая училка», – подумал он с нежностью и улыбнулся. От жизни ей досталось, отца он своего не помнил, тот бесследно пропал после развода, и отчим ненадолго задержался, Паша тоже не знал своего отца. Всё для сыновей делала она одна, вот только сейчас он мог бы ей по-настоящему помочь.

Сердце у Евгения вдруг заболело по-настоящему, сильной болью, раньше, бывало, ныло немного, а тут резко кольнуло, так что невозможно было дышать. Как сказать матери, уставшей, измученной, что у ее любимого старшего сына, ее опоры – рак. Как такое сообщить? Такой новостью можно убить…

Мама открыла глаза.

– Женечка, – улыбнулась она радостно, – прости, а я ждала-ждала и уснула.

Она бодро села на краешек дивана и тут же вскочила.

– А я супчик успела сварить. Хорошо, что вчера котлетки пожарила, куриные, как ты любишь, – затараторила она, увлекая сына на кухню.

– Мам, да я недавно ел, – чмокнув ее в щеку, он попытался отказаться.

– Вот всегда была проблема тебя накормить, – улыбнулась мама. – Ничего не хочу слушать, мой руки и садись к столу.

Он подчинился. Пока ел, мама сидела рядом и рассказывала о Паше, который отбивается от рук, о подругах учительницах, о своих учениках, которые не оставляли ее в покое и летом, потому что все были их соседями и она привыкла присматривать за ними постоянно, потом настал черед друзей самого Евгения, кто-то всё же женился, а у кого-то и второй ребенок уже родился…

Как бы часто Евгений ни приезжал домой в маленьком городке, где каждый знал всё обо всех, новостей накапливалось много.

– Вкусно, спасибо. – Он доел котлеты.

– Компот? – Мама кивнула на трехлитровую банку с ярко-малиновым варевом.

Громко хлопнула входная дверь, через секунду из коридора на кухню заглянул растрепанный Паша в пыльной черной майке с фото рок-певца с микрофоном. Подросток протянул старшему брату худую грязную руку:

– Привет, брат!

– Павел, – мама спокойно отвела чумазую руку младшего сына в сторону, – руки мыть и быстро к столу.

– Суп не буду, – отрезал мальчишка.

– А кто тебя спрашивает? – нахмурилась она. – Сначала суп, потом остальное. Трудно с ним сейчас, – обратилась она к Евгению, – возвращается домой поздно, где и с кем гуляет, неизвестно. Не слушает меня. Ты поговори с ним, пожалуйста. Не занимается совсем ничем, книги не читает, каникулы у него, видишь ли… Только на гитаре учится играть, терплю, только прошу, чтобы потише. А ведь ему в следующем году поступать. Иначе армия. Поговори с ним, пора ему за ум браться.

Вечером весь ритуал встречи с родными был позади: корзину продуктов в супермаркете закупили, чтобы маме не носить тяжелые сумки, с Пашей Евгений поговорил, впрочем, брата интересовало только одно – какая-то специальная педаль с эффектами для гитары. После ужина можно было возвращаться назад в Москву.

Евгению так стало понятно, что в родном городке жизнь остается обычной, обыденной, остановившейся навсегда, и все новости казались заранее запрограммированными. На улицах с Евгением постоянно здоровались люди, потому что его здесь все знали. Город был очень пыльным, словно его присыпали из огромного сита серой пудрой. Особенно печальными смотрелись старые деревянные домики, которые долгие годы никто не красил: пыль въелась в шершавые доски стен, изменив на серый некогда яркие цвета. И пятиэтажный дом, в котором жили мама с братом, с трещинами на кирпичных обшарпанных стенах и чудовищным запахом мочи и плесени в подъезде выглядел невыносимо жалким. Евгений неосознанно скорее не понял, а почувствовал, что у этого места нет сил на сочувствие ему, город живет с мукой, с трудом выживая.