Ирина Ордынская – Монахини. Исторический роман (страница 9)

Во дворе тюрьмы заключенным наконец разрешили сесть, люди легли вповалку, вконец измученные. Но их злоключения скоро продолжились: свободных камер не оказалось. Переполненная во много раз тюрьма Архангельска не могла принять новых узников, им пришлось ночевать под открытым небом. Однако люди были рады хотя бы тому, что их накормили.

Утром заключенных погнали дальше – к реке, там погрузили на баржу, в трюм. Снова пришлось стоять, плотно прижавшись друг к другу в темноте и духоте. С ужасом каждый думал, что больше долгую дорогу не выдержит.

Но, к счастью, через несколько часов узников высадили на пустынном берегу: место для них нашлось только в здешнем лагере.

Матушка рассматривала красивые домики, похожие на дачные, стоявшие вдоль дороги, по которой вели арестантов. Утопавшие в цветах дачи казались сказочно мирными и веселыми, будто существовало две жизни в одном и том же месте: тихая, полная счастья и покоя беспечных дачников – и страшная, уже не совсем человеческая, заключенных.

Июльское солнце парило в полную силу. Распухшие ступни в ботинках игуменьи пылали, кровоточащие раны на ногах прилипли к ткани чулок, ходьба доставляла постоянную боль: корки на язвах отрывались, что вызывало новые кровотечения.

Наконец колонна заключенных подошла к длинному неопрятному дощатому забору. Ворота открылись, их ввели на территорию концлагеря – лесобиржи.

После переклички узников распределили по баракам. Женщин на этапе было немного, они все поместились на свободных местах в небольшом женском бараке. Впервые за долгую дорогу из Москвы матушка смогла хоть как-то перевязать раны на ногах. Несмотря на то, что в грязном бараке нестерпимо воняло нечистотами, было почти темно и душно, матушка, как и измученные дорогой ее спутницы, сразу уснула на нарах, которые им выделила охрана.

Но долго отдыхать не пришлось. Вечером вернулись с работ заключенные, большинство из которых были шпана. Уголовницы крыли друг друга и остальных заключенных матом, выясняли отношения, дрались.

Криков и скандалов, которыми наполнился барак с возвращением постоянных обитательниц лагеря, матушка почти не замечала. Она сидела в углу на нарах и молилась. Настоящая, полноценная долгая молитва превратилась в необыкновенную радость. За много дней впервые можно было обратиться к Господу Иисусу Христу, к Пресвятой Богородице, к любимым святым в настоящем молитвенном правиле. В предсмертной муке в вагоне ей чудилось, что уготовано ей предстать пред Богом без покаяния и последнего Причастия, что по тяжелым ее грехам отнято у нее право просить у Него о помиловании. Теперь она была почти счастлива: можно было молиться долго, основательно – обращаться к Небу, которое здесь, в этом вонючем бараке, виделось близким, на расстоянии вытянутой руки, как и страдания людей вокруг нее. Молитва стала неимоверной наградой: лицо игуменьи, грязное, измученное, будто осветил Горний Свет…

Уголовницы косились на тихую старую монахиню, весь вечер ни с кем не разговаривавшую, только шептавшую молитвы. Когда она осеняла себя крестным знамением, блатные хихикали, показывая на нее пальцами.

В конце концов Мария, всю дорогу из Бутырской тюрьмы помогавшая матушке, села рядом с ней. Внушительная фигура крепкой крестьянки, ее строгий взгляд охладил злобно-веселый настрой шпаны. Уголовницы отвернулись и принялись играть в карты, что заняло все их внимание.

– Здравствуйте, – рядом с матушкой остановилась женщина, худая, с очень коротко, неаккуратно подстриженными волосами, в грязном шерстяном платье, которое, наверное, когда-то было дорогим и красивым. – Вы молитесь? Вы монахиня?

– Я игуменья Олимпиада.

– И Он вас слышит? – у заключенной нервно подергивались плечи и блестели глаза. – И…и…и…

Она вдруг завыла, как от сильной боли.

– Не могуууу…

– Простите меня, – немного погодя, взяв себя в руки, женщина смогла продолжить. – Моих мальчиков, сыночков забрали, когда нас увозили – меня и мужа. Не знаю, где они. Живы ли? Найду ли их когда-нибудь? Куда их увезли – как узнать?!. И муж мой где?.. Никто мне не говорит. Нас с ним так страшно допрашивали… Бог ведь знает, где мои мальчики? Поможет им?

– Назовите имена ваших сыновей. Буду молиться о них, – матушка попыталась погладить по голове горюющую женщину.

Но та убрала ее руку от своих волос:

– Вши. Тут у всех вши. Грязно, не вывести.

– А мужа вашего как зовут?

– Думаете, он жив? Конечно, жив! Я надеюсь. Но боюсь думать об этом… – женщина вдруг стала серьезной, выпрямилась. – Меня зовут Ольга Сергеевна. Мой муж – Иван Петрович, профессор, геолог. Матушка, плохо мне так… Иногда просто ничего не помню, не понимаю. Даже не знаю, сколько времени я здесь. Плохо мне… – она заплакала.

– Раба Божья Ольга, – вздохнула игуменья, – Господь везде, а уж здесь – совсем близко.

– Пусть со мной все что угодно будет, только сыночков – Кирюшу, ему три года, и Сашеньку, ему пять лет – пусть Бог спасет, они же такие маленькие. Он спасет их?! – словно потребовала у игуменьи страдающая мать, и, подняв глаза к дощатому, серому потолку барака, перекрестилась.

– Будем молиться, – кивнула матушка, – Господь детей любил, говорил, что им принадлежит Царствие Небесное. Нам сейчас без Господа никому нельзя жить. На Него вся надежда.

– А нас с дочерью на этапе разлучили, – заговорила до этого молчавшая пожилая тетка в бежевом, в грязных разводах платке, лежавшая на соседних нарах. – Дарья меня зовут, – представилась она. – Как уж я их просила, умоляла не разлучать нас, плевать им на наши слезы! Господи, ведь пока дочь рядом была, я могла ее защитить. Вот такая беда. Как там она одна? Доченька моя, доченька, – покивала Дарья горестно, садясь на нарах. – Разве так надо было молиться, как мы молились… Хотя, и вы, монахиня, тут с нами. Много я на этапе монахов и священников встречала. От грехов все наши беды, это точно.

– Господь – наш единственный путь и спасение, – посмотрела на Дарью игуменья. – У Него истина, если Он понес Свой Крест, так и мы, дети Его, от своих крестов не должны отказываться. А живых святых на этом свете нет, у всех свои искушения.

– Меня за веру во вторую ссылку отправили, – вмешалась в разговор Мария. – И не только меня в селе арестовали, батюшку нашего еще и двух прихожанок. Спрашивают: «В Бога веришь?» Отвечаю: «Да». Требуют: сними крест, откажись от веры, тогда отпустим тебя. А вот скажите мне, как могу я Иудой стать? Вот меня снова на пять лет и отправили в ссылку, а первый раз отбыла три года.

Она достала из-за пазухи нательный крест и поцеловала его.

Объявленный отбой вмиг прекратил все разговоры, угроза наказания безотказно действовала даже на уголовниц. В бараке сразу наступила тишина, все улеглись по своим местам.

Утром игуменья Олимпиада проснулась с трудом. Вновь нахлынула телесная слабость, ног она совсем не чувствовала. Тряслись руки. Но от работ освободили только двух больных женщин – с горячкой от высокой температуры. Врач, взглянув на матушку мельком через плечо, процедил сквозь зубы, что возраст – не причина для освобождения от труда, в лагере работают все. Вместе с юной Вероникой игуменью отправили на кухню, в помощь поварам. Когда они перемыли чаны, им поручили почистить капусту, местами засохшую, в черных точках или с гнилыми листьями. Они старательно очищали каждый лист, пытаясь сохранить даже небольшие кусочки.

Матушка работала аккуратно и даже изредка останавливала юную напарницу, когда та, увлекаясь, недостаточно старательно выполняла задание.

– Нужно внимательней убирать грязь, – она доставала из кастрюли уже почищенные девушкой листы. – Смотри, гниль осталась, нехорошо, это же мы для людей делаем. На ужин все будут это есть.

Вероника вздохнула:

– Чего стараться? Заключенные мы здесь…

– Ну и что? – взяла новый кочан капусты матушка. – Только недостойные люди не работают или работают плохо, человек нравственный всегда должен добросовестно трудиться. Стараться для других самое лучшее делать. Святые люди все труженики были. Так высоко они ценили трудолюбие, что считали его тропинкой к Небу. Бывало так, что и в тюрьме кто-то из них оказывался, но работал старательно, потому что любой труд принимал не как наказание, а как правило жизни. Самые святые люди хотели приносить пользу на земле. Только шпана работу презирает, а чем лучше человек, тем он трудолюбивее.

– Хорошо, я постараюсь… – вздохнула Вероника и стала внимательней осматривать капустные листы. – Вообще, я в Бога не верю, я комсомолкой… была. Ну раньше. До ареста папы. Мы вдвоем с ним жили. Я в институте училась. Он тоже все время говорил мне, что не работают только буржуи, а настоящий человек должен трудиться! Он много работал…

Матушка посмотрела на бледное, нежное личико девушки, совсем детское, на игриво вьющиеся кудри, на пиджачок поверх шелкового платья. Столичный лоск московской студентки смотрелся здесь странно, вызывающе, не имел совершенно ничего общего с этим страшным местом, в котором они оказались. «Впрочем, – подумала матушка, – монашеское облачение игуменьи, наверное, также должно всем бросаться в глаза».

– Мне так страшно, – призналась девушка, – все время о папе думаю. Увидимся ли мы когда-нибудь? – она заплакала. – Он же ни в чем не виноват.