Ирина Ордынская – Монахини. Исторический роман (страница 10)
– Господь с тобою, не плачь, деточка, – игуменья Олимпиада перекрестила ее. – Страдание в очищение от грехов бывает. Ты крещеная?
– Не знаю… – Вероника опустила голову, старательно очищая очередной листок капусты. – Вы же всего не знаете… Когда меня к нему следователь привел, папа пообещал что-то подписать. И такой был худой, измученный, похож на этих людей… здесь, в лагере. Ничего, совсем ничего не понимаю, – она снова тихонько заплакала.
– Сколько горя, Господи, прости нас грешных, и помилуй…
Дальше работали молча.
Матушка, перебирая капустные листья, как четки, молилась про себя обо всех встреченных ею страдальцах, их семьях, потом обо всех заключенных в лагере. Вспомнила и тех, с кем ее везли в переполненном вагоне, с кем гнали по пыльным дорогам, с кем ночевали во дворе перенаселенной тюрьмы, с кем тряслись в душном трюме баржи.
В подсобку заглянул повар:
– Ну что, почистили?
Увидев, что работа выполнена, распорядился порезать капусту на щи.
Время шло – дни, недели. Утро, вечер. Сутки то растягивались, то сжимались, уследить за ними было сложно.
Прошел месяц.
Не только старая матушка, но и все прибывшие с ней люди таяли на глазах, худели, слабели. Вши буквально заедали людей, сыпались с одежды, с волос. Нечистая ли вода была виной, или антисанитария и жара, только в лагере началась эпидемия дизентерии.
У тех, кто прибыл по этапу вместе с игуменьей Олимпиадой, оставалась только одна надежда: для ссыльных лагерь должен был стать временным пристанищем. Их рано или поздно отправят к месту ссылки. Об этом и молились.
Наконец ссыльным объявили, чтобы готовились в дорогу. Накануне каждому выдали по буханке хлеба. Снова их привезли в Архангельск, где от пристани погнали в тюрьму. Дорога была неблизкой, самые старые и больные люди от колонны отстали, с ними остались несколько охранников.
Игуменья Олимпиада шла одной из последних. От жары, от слабости, от боли в животе ноги у нее заплетались. Дорога, небо, пыльная трава на обочине – все кружилось. Окрики охранников уже было не разобрать – такой звон стоял в ушах. Матушка старалась, очень старалась идти, но, не удержавшись на ногах, упала в пыль.
Над ней склонился молодой конвоир:
– Вставайте! Вы должны встать! Нельзя отставать!
– Я не могу, – матушка попыталась перевернуться на бок, отодвинув от себя мешок с вещами. – У меня сил нет…
Охранник взял ее мешок и, обхватив монахиню за плечи, попытался ее поднять.
– Спаси Господь…
Отодвинув его руки, она сначала села, потом смогла встать. Но, пройдя метров двадцать, снова упала.
– Ну что же вы! – расстроился конвоир.
– Ноги у меня больные, – прошептала игуменья, – не могу идти… Бросьте меня!
– Да не имею я права!
Колонна ссыльных уже исчезла за поворотом, ушли вслед за ней и все отставшие, а матушка уже даже сесть не могла, такая слабость ее одолела.
– В чем дело? – остановил свою лошадь рядом с охранником командир, проезжавший мимо.
– Товарищ командир, вот, больная упала, от этапа отстала. Не знаю, что с ней делать, – честно признался молоденький милиционер.
– Ладно, – махнул рукой тот. – Сейчас телегу пришлю.
Слово он свое сдержал: обессиленную матушку на телеге отвезли в тюремный двор.
За тюремной оградой узникам пришлось провести под открытым небом пять дней и ночей. Расположились люди прямо на земле. Днем жарило солнце, они изнывали от жары под его прямыми лучами. Ночью подступал холод, пробиравший до костей. На рассвете выпадала роса, одежда становилась мокрой, хоть выжимай. Заключенных, для которых не оказалось свободных мест в тюрьме, на довольствие не поставили, поэтому не кормили. Очень тут пригодились буханки хлеба, что выдали каждому из них в лагере.
В день Успения святой праведной Анны – матери Пречистой Богородицы – игуменья Олимпиада с раннего утра была в радостном настроении: этот праздник расцветал у нее в душе, несмотря ни на что. Счастью близости к матери Пречистой Девы, которая дала жизнь Самой Богородице, не могли помешать ни обострившиеся болезни, ни вид печальной картины вокруг – вповалку лежавшие измученные люди, многие из которых давно потеряли надежду на спасение.
С первыми лучами солнца матушка начала шепотом молиться, славя праведную Анну и Пресвятую Богородицу.
Проснулась Мария, лежавшая рядом с матушкой, с ласковой улыбкой всмотрелась в ее лицо:
– С праздником вас, дорогая матушка игуменья! Счастье-то какое: дожили мы до Успения праведной Анны, кто мог бы подумать, что выберемся из того страшного лагеря! Но Господь не дал погибнуть.
– Господь не оставляет своих. Испытывает нас, но знает, что мы в пути к Нему. Мария, видела бы ты, какие праздники устраивали мы в нашем монастыре! Цветы везде благоухали. Людей полные храмы, подсвечники в горящих свечах. Паломники радуются, одеты празднично. Служба долгая, красивая… Колокола заливаются, поют на всю округу! Во дворе дети бегают, смеются. Столы накрыты для общей трапезы, вкусными блюдами уставлены. Люди с удовольствием угощаются. Каждый старается поклониться любимой нашей иконе «Скоропослушница» в Никольском храме, приложиться к ней, шепчут ей что-то, тайны свои высказывают, каются, милости просят…
– Жаль вашего монастыря, – вздохнула Мария.
– Красиво у нас в обители было: цветники, дорожки, храмы… хозяйство держали хорошее. Только вот главный собор не успели достроить. Как там теперь… не знаю. А помню, кажется, каждый уголок, каждую мелочь! Это мой дом, надеялась, что до смерти в нем останусь.
– Мне и то слышать больно, что нет больше вашего монастыря. Эти ничего нашего духовного на Руси не оставят. Все уничтожат!
– Нет, милая. Не в их это власти. На все воля Божья. И монастырь снова откроется, не сомневайся. Так обязательно будет! Господь волен возродить и воскресить, Ему под силу и большее. Наше дело – молиться и смиряться, – она оглянулась вокруг, подняла глаза к небу. – И Богородица нам поможет… Радуйся, Пресвятая Богородица! Радуйся, Звездо, являющая Солнце. Радуйся, Невесто Неневестная!
Ближе к вечеру конвоиры сообщили, что завтра все должны быть готовы снова тронуться в путь, их повезут пароходом на Печору. Люди подавленно притихли: путь предстоял трудный, дальний, в дикие холодные места.
Матушка вздохнула:
– Даст Господь, выдержим… Он – наша единственная надежда.
Глава 3
УСТЬ-ЦИЛЬМА
У морской пристани этап ждал пароход «Архангельск». В колонну заключенных из тюрьмы Архангельска влилась еще одна партия – узников из Пинеги. В трюме для людей едва хватило места среди груза – завалов из мешков и бочек. Больным и старым разрешили расположиться ближе к выходу, куда попадал хоть какой-то свежий воздух. Плаванье предстояло нешуточное – две недели.
Пароход медленно, вальяжно пошел по реке Двине.
Наконец-то арестантов покормили: дали хлеба, селедки и кипятка. Пароход совсем не качало. Помолившись, под мерный шум двигателя матушка почти сразу уснула.
Утром ее разбудили громкие крики: оказалось, ночью уголовники обокрали ссыльных, у кого были припрятаны в вещах деньги, продукты, сухари – все ценное пропало. Несчастные плакали, проклинали воров, просили охрану навести порядок. Конвойные обыскали весь трюм, но ничего не нашли. Ругань, обыски, слезы продолжались целый день. У матушки давно уже не было ничего, на что могли позариться злодеи, за девять месяцев жизни в больнице и месяц в лагере давно закончились припасенные сухарики и малая толика денег, что имелась у нее вначале. Воров не заинтересовали старые вещи, которые лежали у монахини в мешке, они им были не нужны.
Пароход вышел в море.
Первое время волны только слегка покачивали судно. Заключенные отсыпались, но им мешала шумная шпана, проводившая время в постоянном гоготе и громких разговорах на сплошном мате. Этап же ссыльных наоборот состоял почти сплошь из серьезных и верующих людей. И все равно блатная развеселая молодежь вызывала жалость, такая она была неприкаянная, ободранная, полуголая, беспризорная. Когда через несколько дней стало понятно, что полураздетые сопляки мерзнут, еще и не попав на настоящий север, а там просто погибнут, люди достали из своих мешков то, чем могли поделиться, и одели по сути несчастных уголовников в теплые вещи, матушка тоже отдала свою теплую юбку.
Совершенно неожиданно для пассажиров, многие из которых никогда даже не видели моря, начался сильный шторм. Судно яростно носило по волнам, как щепку, чудилось, еще немного – и его перевернет! Матросы поспешно убрали с палубы снасти и груз, в спешке побросали все в трюм и задраили его.
Люди в темном нутре парохода жались друг к другу. Ветер страшно выл где-то наверху, прорываясь сквозь мешавшую ему оснастку. В трюме этот рев пугал несчастных узников так, что притихла даже дерзкая шпана. В дикой качке, когда нельзя уже было определить – где верх, а где низ, швыряла в темноте человеческие тела безжалостная стихия. Беспощадная морская болезнь никого не пощадила. Многочасовая тошнота изводила людей. Выворачивало каждого, даже самые крепкие не могли сдержать рвоту. Стоны, жалобы, плач теперь перекрывали молитвы, которые больше не боясь никаких доносов и запретов, произносили вслух. Господь для каждого оставался последней надеждой.
– Господи! Помоги! Помилуй! Спаси! – кричали погибающие.
Судно переворачивалось набок, люди падали друг на друга, и снова, и снова просили Господа: