Ирина Ордынская – Монахини. Исторический роман (страница 8)
Матушка уже плохо слышала, что кричал разъяренный следователь, его голос уплывал куда-то. Теряя сознание, она медленно сползла с табурета на пол, но в последний момент изо всех оставшихся сил сжала в кулаке четки: «Господи, помилуй»…
Очнулась игуменья Олимпиада через несколько дней в больничной палате.
Сначала почувствовала смесь запахов лекарств, потом поняла, что кто-то поправляет укрывавшее ее одеяло и приговаривает тихо:
– Матушка, голубушка, приходите в себя…
Она приоткрыла глаза и увидела старушку в белом платочке, которая, улыбаясь, зашептала ей на ухо:
– Слава Богу, а то боялась я, что не осилите болезнь, полуживую ведь привезли с допроса! Двое суток не знал наш доктор – даст ли вам Господь продления жизни…
– Пить, – попросила игуменья.
Старушка осторожно, из ложечки, напоила ее, продолжая говорить:
– Санитарка я, Надя. Пойду сейчас к другим больным, но скоро вернусь. Кашки принесу, покушать вам надо.
Санитарка ушла.
Матушка закрыла глаза. Голова кружилась, на солнечный свет было больно смотреть, хотя и под опущенными веками настоящая темнота не появлялась – быстро кружились какие-то светящиеся цветные полоски и точки.
В палате остальные больные еще спали, и в тишине постепенно из памяти монахини четкими, выпуклыми словами одна за другой начали всплывать молитвы. Ничто, никакие посторонние размышления не отвлекали больше ее внимания от молитвы. Осталась немощь болезни и над ней будто сразу – Небо. Больше не мучили тревоги, строгость боли подарила покой. Тяжесть ответственности за множество других людей, необходимость выдержать, вытерпеть давление и нападки на обитель, ожидание решения собственной судьбы остались позади. Теперь Господь определил ее будущее. Больше ничего не осталось такого, из чего могли бы родиться сомнения или соблазны. Чистая боль, болезнь и страдание открыли совершенную необходимость в постоянной молитве. Возможно, монастырь сжался до одной души монахини, уместился в ней, исстрадавшейся, окровавленной.
Только Господь – Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой – остался последней надеждой. Все остальное – материальное, стало прахом. Крест был так близок, почти осязаем, бесконечно повторяемые много лет слова о следовании за Христом воплощались, как в Евангелии. Каждое слово молитвы звучало в голове, как в первый раз, рождаясь из потребности соединиться с Господом.
И только сердце игуменьи-матери взяло верх над страданием, будто ее рассеянные по языческой стране дети-насельницы погибшего монастыря издалека слезно призывали ее спасти их, защитить.
Матушка взмолилась, вплетая их имена в свои прошения к Богу. Чтобы хватило у сестер сил на испытания – на притеснения, поругания, оскорбления. Чтобы не усомнились, не дрогнули, не смалодушничали! Чтобы хватило у них мужества подняться на крестные муки… Матушка не остановила молитвы, даже когда в палате проснулись больные. В комнату входили медсестры и врачи, появилась на тумбочке каша. А ей нужно было вспомнить всех, каждую сестру, потому что не было больше монастыря, в тюрьме оказался отец Владимир, и ее материнская молитва могла оказаться последней духовной опорой для детей Акатовской обители.
Время шло. Старались врачи, бились за здоровье доброй матушки сестры и нянечки, ласковые с ней. Особенно помогала милая санитарка Надя, которая и в церкви молилась о болящей игуменье, просфоры ей тайно приносила, и подкармливала, чем могла. Но ничего не помогало: сердце игуменьи Олимпиады работало с перебоями, организм отказывался принимать лекарства, почки не справлялись с нагрузкой. Наконец, консилиум врачей принял решение перевезти тяжелую больную на лечение в Москву.
Мытарства с лечением продолжились и в столичной клинике, но врачи здесь оказались искуснее, лекарства лучше, питание сытнее. Постепенно матушка стала вставать с постели. С радостью чувствовала прилив сил. Думала, что все волнения остались позади, потому как девять месяцев в больницах власти ее не беспокоили. Она надеялась, что следователь понял, что нет их с отцом Владимиром вины в этом непонятном поджоге сарая, а, значит, ее скоро выпустят на свободу.
Но никто и не думал о ней забывать. Июньской ночью в больницу нагрянули два милиционера, которые перевезли игуменью Олимпиаду в Бутырскую тюрьму.
Соседки по тюремной палате в Бутырке утешали матушку, говорили со знанием дела, что раз не было допросов, кроме одного, и никаких бумаг она не подписывала, то обвинительное заключение ей не вынесли. Поэтому, скорее всего, дело закрыто, ее точно выпустят! Когда пришел за игуменьей через несколько дней охранник и велел взять с собой вещи, соседки провожали ее с улыбками, не сомневаясь, что старую больную игуменью отпускают. Матушка перекрестила женщин: ох, как нелегко им бедным жилось в тюрьме! Перекрестилась сама – и пошла, куда указал конвоир.
А привел он ее во двор, где стояли и сидели множество людей с вещами.
Во дворе было шумно, перекрикивая людской гул, несколько человек из охраны выкрикивали имена и фамилии заключенных. Названные подходили. Постепенно единая толпа разделилась на части. Наконец, игуменья услышала свое имя и присоединилась к группе женщин и мужчин, которую конвоиры быстро погнали в соседний двор. Там их ждал автозак.
Охранники затолкали в машину заключенных так тесно, что люди оказались сдавленными в полутьме. Задыхаясь в духоте, они пытались хоть как-то устоять. Фургон дернулся и быстро выехал из Бутырки.
– Куда же нас везут, – плакала молоденькая нежная девушка в красивом шелковом платье, которое явно давно не стирали.
Крепкая пожилая крестьянка в платке вздохнула:
– Не робей. Высылают нас на Севера.
– Надолго? – по-детски плаксиво прошептала девчонка.
– Куда привезут, там скажут. Я уж не в первый раз…
Крестьянка внимательно посмотрела на монахиню, и сказала уже тихо – только ей:
– Марией меня зовут. За веру три года отбыла ссылку в Казахстане. Вот, снова арестовали.
Матушке трудно было дышать, воздуха не хватало. По спине потекли ручейки пота, голова кружилась. Наверное, она бы упала, но ее почти на весу держали стоявшие рядом люди. Масса плотно сдавленных тел все сильнее нагревала и без того горячую утробу машины.
Наконец машина остановилась. Двери распахнули, внутрь ворвался чистый воздух, сразу стало легче дышать. Охранники закричали, подгоняя измученных жарой людей, погнали их к платформе.
– Ярославский вокзал, – спрыгивая на асфальт, уточнила опытная Мария. – Теперь дорога нам в Архангельск, так и охранник знакомый сказал.
Она подхватила под руку матушку, у которой подкашивались ноги, и потащила ее за собой, оглядываясь на конвой:
– Пойдемте, нельзя останавливаться!
В поезд игуменье помогли забраться несколько заключенных, сама бы она так высоко не вскарабкалась. Людей в вагон набилось так много, что даже сесть им толком было некуда. За трое суток дороги в Архангельск в переполненной душной коробке вагона, среди вони, без еды и воды, матушка совсем перестала чувствовать свое тело, ослабевшее до того, что малейшее движение вызывало дрожь. Временами теряя сознание, она старалась повторять те молитвы, которые могла вспомнить. Ей всегда казалось, что тексты молитв отпечатались в ее памяти навсегда, до последнего слова, но сейчас из подсознания выплывали только отдельные плохо связанные слова: «Помилуй, Господи!» – раскачивалось в мозгу в такт стуку колес.
Два конвоира долго смотрели на ее дрожащую руку, которой матушка пыталась перекреститься, стоя на коленях, опираясь второй рукой о пол, и, наконец, сжалились. Может, побоялись, что она может умереть.
– Мать, ладно уж, полежи, что ли…
Игуменья Олимпиада потом часто думала, что это послабление спасло ей жизнь.
Она упала на грязный, вонючий пол и сразу отключилась. Это был не сон, а полное выключение всего организма, почти телесная смерть.
Чудо, но через некоторое время матушка очнулась, чем очень удивила конвойных, уверенных, что старая монахиня умерла.
В Архангельске окриками, ударами прикладов заключенных выгнали из вагонов. Люди сыпались на платформу, от усталости падали, вставали и боялись оглядываться, потому что в каждом вагоне на полу оставались лежать несколько умерших, не выдержавших тяжелой дороги.
В этом городе, привыкшем к толпам этапированных, где каждый день под конвоем пересылали дальше, в лагеря или в ссылку, тысячи людей, уже никто стыдливо не скрывал заключенных в крытых грузовиках, не спешил спрятать за воротами тюрьмы. Перекличку охранники провели прямо на площади у вокзала. Матушка заметила, что проходившие мимо горожане совсем не обращали внимания на унылый строй измученных людей, которых пересчитывали такие же усталые конвоиры.
Долгая дорога по пыльным улицам к зданию тюрьмы далась ей трудно. Отекшие ноги не слушались, мешок казался неимоверно тяжелым, она уронила его несколько раз. Мария, с которой они познакомились в «воронке» и поддерживали друг друга в дороге, взяла ее поклажу в довесок к своей. Но легче матушке от этого уже не стало: ноги сводили судорогой, казалось, еще немного – и никакая сила не заставит ее идти. «Господи, Иисусе Христе, помилуй!» – то ли звучало где-то внутри нее, то ли было разлито вокруг в печали страшного, наполненного болью движения, или это уже ангелы пели громче криков охраны. Конвоиры орали, требуя, чтобы ссыльные ускорили шаг, подгоняли падающих от усталости людей матом и тумаками. Но это не ускоряло движение колонны.