Ирина Ордынская – Монахини. Исторический роман (страница 7)

Игуменья оперлась на укороченный посох, как на трость, с усилием поднялась на ноги:

– Что скажете, служивые, теперь это посчитаете палкой? Могу на нее опереться?

– Вперед, – скомандовал старший, ничего не ответив монахине.

– Разрешите мне хоть вещи до телеги донести, тяжелые ведь, – взяла мешок Екатерина.

На улице у дома матушка увидела две телеги. На первой, обнимая мешок с вещами, расположился бледный и растерянный протоиерей Владимир Иванович Багрецов, священник закрытого Акатовского монастыря. Милиционер-возница нервно сжимал в руках вожжи, часто их натягивая, хотя дремавшая лошадь и не думала двигаться с места. На второй телеге, понурив головы, сидели трое крестьян. Игуменья сразу узнала одного из них – Алексея Ивановича Герасимова, церковного старосту и председателя церковного совета храма в селе Теликтино. Двое других, как оказалось позже, были активными прихожанами той же церкви.

Пока матушка, опираясь на посох, с трудом переставляя ноги, медленно шла от домика к дороге, откуда ни возьмись из изб дальше по улице и через огороды с других улиц вдруг побежали крестьяне, на ходу накидывая теплую одежду. Женщины кутались в платки. Люди быстро окружили телеги с арестованными. Мужики стояли потерянные, бабы всхлипывали: «Батюшка, да как же это?.. Матушка, за что… За что вас? Горе! Горе какое…»

Осеннее сырое утро стелилось туманом, растворявшим даже тучи. Вместе с листьями свою свежесть и красоту потерял ряд голых берез вдоль грязной дороги с мелкими лужами. Избы из потрескавшихся старых бревен, уже не украшенные летними цветниками и пышными кустами, смотрелись серыми сиротами.

Игуменья Олимпиада мысленно прощалась с селом, приютившим ее, с людьми, которые помогали, заботились о ней. Многих она знала еще в монастыре, куда крестьяне приходили на молитву в праздники, или потрудиться в монастырском хозяйстве.

– Матушка, благословите! – раздалось сразу несколько голосов.

Она размашисто перекрестила избушку, которая на время стала ее домом, сестру Екатерину, склонившуюся в низком поклоне, людей, вплотную приблизившихся к телегам с арестованными. Отец Владимир поднялся и помог ей сесть в телегу на сено.

– Батюшка, благословите! – закричали люди в отчаянии, сопереживая старому священнику. – За что же вас, отец родной?! Благословите нас, батюшка!

Старый священник с трудом сдерживал слезы и ничего от волнения не мог сказать, губы у него тряслись. Он осенил крестным знамением сначала всех окруживших телеги крестьян, а потом каждого в отдельности. Мужики опустили головы, словно из-за какой-то непознанной, непонятной им вины, и отступили подальше. Бабы наоборот – хватались за телеги, уже не таясь. рыдали. Жаль им было доброго старика священника, отправлявшегося на муки, и матушку, которую многие знали с детства, и трех братьев православных.

Старшему милиционеру надоело это затянувшееся прощание, прикрикнул на крестьян:

– Хватит! Расходитесь! Отойти от телег! – он сделал знак подчиненным, и те, растолкав людей, освободили дорогу.

Телеги двинулись не сразу, раскисшая глина будто удерживала их, чтобы не отдавать земляков неведомым вражеским силам. Возницы злились на лошадей, кричали, им хотелось побыстрее покинуть горестную деревню. Наконец – одно движение вперед, другое – вперед-назад, и колеса медленно, но покатились, колея за ними сразу исчезала в жидкой грязи немощеной дороги.

Матушку покидали силы. Она прилегла на свой мешок с вещами, и с жалостью слушала отца Владимира, который, как только двинулась телега, пришел в страшное волнение и никак не мог успокоиться.

– Что ж это такое… за что, Господи? Всю жизнь Тебе служил, как мог, старался. Старый я же, старый, – бормотал священник, словно заговариваясь. – Какая «контрреволюция»? Какая «пропаганда»? Никому плохого ничего не сделал, никому зла не пожелал. Мне же шестьдесят пять лет, здоровья нет совсем. Не по силам мне тюрьма. Матушка у меня тоже немолодая и болящая, а дочка младшая совсем дитя еще… Они же с голоду умрут, – склонился он к игуменье и продолжил шепотом, чтобы их не услышал возница. – Эти все имущество описали. Как же мои будут жить?..

– Люди помогут, – попыталась успокоить старика игуменья, – не дадут пропасть.

– Эти сказали, что мы с вами виноваты, подговорили, чтобы в Теликтино сарай с сеном у председателя сельсовета мужики сожгли, во как… так и сказали: дескать, вы с игуменьей вдохновители! Прихожан, – он кивнул на вторую телегу, – якобы за поджог арестовали. А староста Алексей Иванович – человек положительный, хозяин крепкий. А им кажется, что это он сам тот сарай и зажег. Господи! Он не делал этого… Побожился, что не жег, а они не верят, мстят ему, что церкви помогал и монахиням бездомным.

– Не разговаривать! – приказал милиционер строго.

Священник немного помолчал, но не смог себя сдержать и снова зашептал, покачиваясь из стороны в сторону:

– Говорят, виноват, что просил крестный ход на Пасху разрешить. Так люди ж умоляли… Как же в Светлое Христово Воскресенье без радости? Мне нельзя в тюрьму, не выдержу, не вернусь, силенок уже нет… – священник закрыл рукой глаза, опустил голову, седые слипшиеся волосы упали на лицо, – устал, как же я устал… Господи, помилуй! – пальцами вытер побежавшие слезы, словно предчувствуя, словно предвидя свою судьбу… что не дано ему будет вернуться из сибирских лагерей.

Глядя в небо, священник три раза размашисто перекрестился, продолжая вздыхать и откашливаться.

Игуменья Олимпиада начала читать молитвы, склонившись к отцу Владимиру, который никак не мог успокоиться: причитая, жалел себя, свою семью, осиротевших прихожан; не мог подавить в себе острый страх перед будущим. Милиционеры покосились на монахиню, повторявшую молитвы, но ничего не сказали. Постепенно отец Владимир взял себя в руки и стал вторить матушке. «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, прости нас, грешных, и помилуй», – отсчитывал спокойный, умиротворенный голос игуменьи метр за метром дорогу вдоль лесов и полей.

Телеги двигались медленно, то и дело застревая в глубокой раскисшей глине. Матушка Олимпиада минутами забывалась в недолгом сне, но когда нужно было выталкивать увязшую повозку, их с отцом Владимиром поднимали, а трое арестованных крестьян вместе с милиционерами вытаскивали телеги из грязи.

Игуменья, глядя на верхушки высоких елей и сосен, которые медленно проплывали, покачиваясь у нее в глазах от дрожания телеги, размышляла, что, наверное, и у нее не хватит сил выдержать жизнь в северных краях: сердце больное, воспаление почек, ревматизм, на ногах язвы… Снова начало ныть в груди, и от пронизывающего холода сводило острой болью суставы. С прошлого дня матушка ничего не ела и не пила, но привычка к строгим постам позволяла терпеть и это, а молитва согрела душу. Батюшка, успокоившись, зарылся в сено и спал, и она молилась о нем, чтоб дал ему Господь терпения, помиловал, бедного…

Уже ближе к вечеру арестованных привезли в районный городок. В большом здании с красным флагом на крыше их развели по разным комнатам.

Матушка сидела в небольшом кабинете на табурете перед пустым столом, позади, у двери, стоял милиционер. В первый момент она машинально поискала взглядом иконы по углам и стенам, но, осознав, что таковых здесь быть не может, просто перекрестилась. От слабости у нее начала кружиться голова.

Ожидание затягивалось.

Наконец в комнату вбежал небольшого роста комиссар в кожанке, державший в руках какие-то бумаги, в том числе и письма, изъятые у матушки при аресте. Листы он быстро разложил на столе, какое-то время рассматривал игуменью – ее худенькую фигуру в потрепанном подряснике, тонкие длинные пальцы, перебиравшие деревянные четки, красивое, с утонченными, правильными чертами лицо. Наверное, что-то в облике монахини его разозлило – говорить он начал, презрительно ухмыльнувшись тонкими губами, выпучив и без того круглые глаза:

– Вера Марковна Иванова! Вы как игуменья Олимпиада закрытого Акатовского монастыря арестованы за контрреволюционную пропаганду! Вместе с попом Багрецовым вы на почве классовой борьбы подбили крестьян-кулаков поджечь сарай с сеном у председателя сельсовета Петрова. Убытка от пожара на тысячу рублей! А ценностей своих при обыске не выдали?! Так?

– Нет у меня ценностей, и никогда не было, я монахиня, – опустила глаза матушка.

– А я – народный следователь! – взвился комиссар. – Партия меня поставила, чтоб давить вас, гадов! Ты сколько лет в монастыре жила, на народной шее пристроилась?! – подбежал он вплотную к игуменье, резко перейдя на «ты». – Игуменьей была?! Дурила людям головы?! Рассказывай! Говори!

– В 1892 году я поступила в число сестер Акатовского монастыря. С тысяча девятьсот восемнадцатого года возведена в сан игуменьи. Все ценности в обители изъяли еще в двадцать втором году, – она говорила спокойно, слова лились, а параллельно не прекращалась внутренняя молитва. Крики следователя будто отлетали от наполненной покоем души, но тела своего матушка уже не чувствовала, в глазах темнело, орущего человека она уже не видела.

– Кровопийцы! Обманщики! Дурите головы темному элементу! Народ требует, чтоб немедленно выселили вас, бывших монашек Акатовского монастыря, даже из окрестных деревень! Расселились вокруг Акатово, как черная стая, крестьян баламутите! В церкви всех зовете, о Боге сказочки придумываете, попов-мироедов поддерживаете! Вот, – потряс он бумагой, – список монашек, почти сорок человек, что в округе живут! Да если бы не вы, мы с религиозным дурманом давно бы покончили! Народ бы и забыл о вашем Боге… Уничтожим вас всех! Следа не оставим!